Уаров

 198десятые

 

3еленый 3мий

 

- 1 -

Тогда, незримо и неведомо было для меня его присутствие, но теперь, вглядываясь в всплывающие передо мной обрывки воспоминаний, я вижу в их зыбком тумане его выползающую из углов тень, чувствую его повисшее в воздухе дыхание.
Он был властелином земли. Не законами, не деньгами, не силой, и не мудростью, а через кровь и плоть свою. Через них владел он людьми, через них слал он людям радость и освобождение, через них нес им порабощение и отчаяние.
В очередях стояли за его телом; переминаясь в нетерпении, предвкушая знакомую, зовущую и устрашающую бездну забвения; забыв опять, в который уже раз, что на дне этой бездны скользят в уверенном ожидании ползучие холодные змеиные кольца. Кто дошел до дна этой бездны - назад тот уже не вернулся. Опять и опять, раз за разом, звала она тех кто заглянул в нее - с каждым разом все глубже, с каждым разом все безвозвратней. На дне этой бездны ждал зеленый змий.

Тело Христово подавалось в церквях. Оно было символом и нужно было ему обьяснение. Тело змеиное не было символом и обьяснения ему нужно не было. Необъятное, оно было везде. Слугами его разделенное и отмеренное, тело его подавалось не в церквях, не там где подается душевная пища, а там где подается хлеб насушный. Разлитое по мере, разных сортов и цветов отпускалось оно ими не глядя - походу, рядом и вместе, а часто вместо телесной нашей пищи. Так сильна была змеиная власть, что раньше хлеба доставлялись змеиные кровь и плоть в самые отдаленные, забытые всеми, уголки страны. Прозрачным как вода и обжигающим как огонь было его тело в чистой форме, и таким предпочитали его в моей стране.

Но никто не говорил о зеленом змие - как не говорят об медведе в таежных сибирских деревнях. Имени его настоящего не упоминали, а было ему по всей неоъятности страны, по естеству его, по крови его как вода прозрачно бесзветной, название обманчиво простое, неодушевленное и ненастораживающее - Водка. И от нее, от водки уже, обо всем в хмелю позабыв, ласкательно - Водочкой, как будто воду животворную, звали уже змеиную его бесцветную плоть. Изредка лишь, поговоркой только, говорили глядя на раскачивающегося на зыбких ногах пьяницу, что кланяется мол он зеленому змию, да также редко бывало, в пустоту тихо, услышишь скажет кто про допившегося до беспамятства, что допился мол он неприкаянный до зеленого змия.

Теперь я вижу, что с самого моего рождения он следил за мной неотрывно - также как следил он за миллионами и миллионами других людей - ожидая того момента, когда настанет мой черед принять в себя его тело - момента, когда обретет он через меня еще большую силу и власть.
 
 

- 2 -

 

Мой отец был алкоголик, и как многие из них был он для меня загадкой. Амбиции его растворились в водке и блестящая его способность мыслить не запряженная желаниями славы, денег и власти выплескивалась бесконтрольно в пустоту и исчезала бесследно вместе с ущедшим моментом.
Пил он только в запой, раз или два в год, но пропивал тогда с себя все и должен был допиться до белой горячки. В запоях он был тихий и становился тогда как то мягче и ближе к нам, и хотя казалось мне, что куда то в пустоту мимо нас вглядываются его глаза, ощущал я тогда всю его невысказанную обнимающую нас любовь. Что видел он там в невидимой мне застывшей точке обращенных в себя глаз, я никогда не узнал. Но что то скрывалось там, что то, что гнало его все дальше, все глубже - к полной потере сознания, к полному забытью.

В один из таких запоев, поздно ночью, он вошел в дом и остановившись над моей кроватью, долго стоял, через темноту, воспаленными блестящими глазами вглядываясь в мое в клубок свернувшееся под одеялом тело. Я не спал. Я проснулся от звука его шагов и лежал теперь не шевелясь с закрытыми глазами. Я ждал чтобы он ушел. Но он все стоял и стоял надо мной и в какой то момент я вдруг неожиданно для себя повернулся и открыл глаза. Наклонившись он провел рукой по моим волосам; запах свеже-выпитого алкоголя заполнил воздух и навеянный этим запахом, вспомнился мне вдруг уже давно сидящий во мне, беспокоящий меня вопрос.
Я хотел знать верно ли было, как я предполагал, что тот кто хоть раз прикоснулся к алкоголю не мог уже не пить его, а неизбежно должен был употреблять его даже против своего желания. Все вокруг меня подтверждало это, и от матери я слышал то же, но друзья мои расходились во мнениях; старшие из них, слив из стаканов остатки водки, допивали ее за взрослыми, и они утверждали, что все это ерунда и что пьют только из за особого необыденного состояния, которое приходит от водки - как у нас говорили, для кайфа.
Я позвал его шепотом и взяв его за руку подвинулся к стенке. Он сел на край кровати; не двигаясь он прислушивался к звуку моего голоса, не улавливая казалось мне смысла моего вопроса. Я подумал, что он как обычно не слышит меня - я привык к этому. Он часто на мои разговоры поворачивал ко мне голову и вслушиваясь в звук моего голоса смотрел на меня пока я говорил, но смысл того, что я говорил не был важен ему и не прерывая его мыслей исчезал незамеченный им, вместе с тающим в воздухе звуком эфемерных слов.
Он долго сидел недвигаясь, наклонив слегка голову, как будто прислушиваясь к наступившему молчанию. Наконец он заговорил. Тогда, впервые возник передо мной змеиный образ. Тогда, из его слов, вырос передо мной образ вкрадшейся в сердце, кольцом свернувшейся там змеи. Тот кто впустил ее к себе в сердце, мог забыть о ней пока лежала она там безмолвно без движения, но она была там в груди, свернувшись, ожидая своего момента.

На протяжении какого то времени сила этого образа удерживала меня, но все это время я тем не менее знал, что неизбежно настанет время когда невозможно будет мне оставаться непосвященным, когда пересилив веления и сердца моего и рассудка, стану я таким как все.

Время это настало скоро. Сначала, как многие до меня, с отвращением - по несколько глотков, из недопитых на столах стаканов - коробясь от вкуса и запаха этой жидкости. . . Потом, впервые с удовольствием, спиртовой ягодной настойки - достаточное количество, чтобы ощутить присущий ей эффект. И хотя поначалу показался мне он незначителен, старшие ребята наметанным уже глазом сразу уловили его - их подробные распросы, поощряющий смех и повышенный интерес к моей особе, выделили меня из среды моих сверстников, и сразу, одним махом возвели меня, как мне казалось, в более высокий ранг.
Я запомнил именно эту похвалу, и веселое мое безразличие к тому, что я не могу двигаться и действовать с присущей мне быстротой и сноровкой, и потом - странную внезапно охватившую меня усталость.
Ощущения все эти прошли не причинив мне никакого физического вреда и не оставив за собой ничего кроме более полного, личного теперь, знания о том, что происходило с людьми при питье - вместе с этим расширенным знанием ушла в небытие моя детская боязнь и затуманился, исчез из моего сознания и памяти образ зеленого змия.
И неведая уже, вступил я в ряды тех - вокруг меня, на протоптанную нами же дорогу - дорогу, ведущую прямиком в его чрево.

Тогда, в мое время, питье было непреложным, неизбежным и необходимым образом жизни. Пить было необходимо для общения, питьем закреплялась дружба, в питье проводились свадьбы и веселья, питьем сопровождались поминки, скрадывались разлуки, отмечались встречи - в питье проводились праздники и будни.
Для меня и таких как я, пить было необходимо чтобы занимать и удерживать соответствующее положение среди сверстников - ибо в питье и через питье определялся в нашей среде статус мужчины. По нашему неписанному кодексу, пить было также необходимо для становления мужчиной, как необходимо нужно было для этого, переспать с женщиной.
Обе эти вещи - сношения с женщинами и питье, были не только двумя основными элементами необходимыми для достижения статуса мужчины - но были они, в моей стране, кроме всего прочего - неотделимы друг от друга. Секс, как правило, не существовал отдельно от водки, и на протяжении многих лет я считал это естественным и нормальным сочетанием. Все, что я видел вокруг; каждый раз когда ребенком я видел его проявления; каждый раз, когда мои друзья и я впоследствии имели интимные сношения с женщинами - все мы, включая участвующих в этом женщин, были в большей или меньшей степени пьяны.
Значительно позже только, понял я, как несовместимы были секс и водка, и что одной из главных целей Зеденого Змия было недопустить то неподвластное ему состояние любви, которое как пожар разгоралось из незадушенного им секса.

Но там где царил Зеленый Змий - водка и секс, пьяное бесшабашное разгулье, и бесстыдная, безразлично пьяная женская нагота - были неотделимы. В змеиный клубок смешивались они с сочащимся откуда то звериным зовом насилия и с неодолимым мутным желанием пьяного забытья.
 
 
 

- 3 -

 

Медленно, из зыбкого небытия прошлого, вывязалось передо мной вымощенное булыжником предворье.

Застыв, волчьей голодной стаей, стоим мы прислушиваясь к звукам пьянки вырывающимся из полуподвальной квартиры нашего дома; каким то шестым чувством мы знаем, что что-то должно выйти, и это, держит нас невдалеке от занавешенных окон квартиры.

Пьянка идет уже второй день. Шла она сначала размеренно и негромко - незнакомые нам неместные мужики и несколько деревенских с виду баб пили безвыходно, занавесив окна и лишь изредка, поодиночке, выходили держа равновесие по двору к отхожей. Но на второй день разломалась пьянка - понеслась бабья пронзительная ругань, зашлась драка и пошла пьянка неровно и диковато.

Заголосил, перекрывая чью-то хриплую невнятную ругань, визжащий бабий крик, и порвался вдруг, заглох за глухими тяжелыми ударами; и покатились наружу высокие плачущие бабьи всхлипы, мешаясь с глухим и надсадным: "дашь сука, дашь сука, дашь. . ." Застыв, мы вслушиваемся в каждый звук. Опять понеслись звуки битья и высокий женский голос захлебнулся ошалелым, "ааааааа! ! !", и громкая мужская ругань, стук и топот драки ходуном понеслись из квартиры.
Под шумок драки, настежь распахнув дверь, выскочила наружу на холодный осенний двор, босая в одном платье баба, и понеслась ошалело поднимая ноги по булыжному предворью наперекос к калитке невысокого забора. Солнце только что село, и в наступающих сумерках сад за забором был темным и зовущим. Рванув запертую изнутри калитку, повернула она голову на светящееся пятно открытой двери из которой неслись крики и ругань и оторвавшись от калитки, теряя равновесие опять напересек бросилась внутрь двора. Запухшее лицо ее было закровянено и совершенно бессмыслено. Она приостановилясь вдруг перед ступеньками уходящими вверх в темный боковой коридор дома и повернувшись полубегом стала подниматься вверх. До верха она не дошла. Она была совершенно пьяна и оступившись покатилась вниз. Она лежала на животе, на земле под ступеньками. Платье ее задралось вверх и нечеткое пятно забелело там, где задраное до спины платье открыло ее тело. Пятно это, как магнитом притягивало нас к себе. Оттуда где мы стояли, мы не могли видеть подробностей ее пьяного расскинутого на земле тела, но совершенно очевидна была нагота его и с каждым вкрадчивым шагом нашим становилась она ясней и ясней на темном фоне булыжной мостовой. Мы стояли теперь в нескольких шагах, как волки в добычу, всматриваясь в ее попытки подняться, в ее попытки оправить платье.

Невысокий, приземистый босой мужик выскочил из дома и бросился к нашей группе. Ярость его пошатнула нас, как свирепый порыв ветра, бывает налетев, пошатнет рощицу молодых деревьев, но также как деревья, пошатнувшись, мы остались стоять. Мгновение он стоял вперившись в нас, обдумывая; подобравшись, мы ждали не спуская с него глаз. Казалось мне тогда, что даже если бы бросился он на нас мы бы не сдвинулись с места. Как будто почувствовав это, он отвернулся и нашарив глазами лежащую на земле бабу шагнул к ней. Пальцами вверх оттопыренными, ногой в живот ударом, вырвав у нее испуганный жалобный крик, он схватил ее за волосы и крутанув их вокруг руки рванул ее вверх. Хватаясь за его руку и подвывая от боли и страха, согнутая, почти на четвереньках, она спотыкаясь бежала за ним. Почти волоком он втащил ее в дверь, повторяя сквозь зубы - "не убежишь сука, не убежишь . . ."
 

Пьяная, бессильно раскинутая по земле нагота этой женщины, ее тонкие плачущие стоны, помутившиеся беспамятные глаза - безвольное, доступное силе тело - мутным потоком наводнили мои мысли, наполнили мои сны тягучим темным желанием. Податливое, рыхловато мучнистое, тряское тело этой женщины владело моими мыслями. Ненависть к избивающему насилующему ее мужику теснила меня, но одновременно где то внутри меня, был я теперь сам этим избивающим, насилующим ее мужиком. Раз за разом, исчезал я в мире, где совершал я над ней насилие. Раз за разом, бросал я на землю ее безвольное тело, и измяв его, овладевал им насильно под ее стоны и плач.
Смотря на окружающих меня женщин я видел вдруг, как я, этот мужик, через силу вливал в них водку, как изматерив и по лицу избив находящууся передо мной женщину, насильничал я ее под ее бессильный плач и опять побоями и силой вливал в нее водку - до тех пор пока потеряв рассудок не выбегала она на двор и упав не лежала на земле в беспамятсве, бесстыдно расскинув оголившееся тело перед моими жадными глазами десятилетнего пацана.

Тогда в десятилетнем возрасте я пришел к заключению, преобладающему в моей стране не только среди подростков, но пожалуй и среди взрослых, что для полного удовлетвореня своих желаний с женщиной, для того чтобы владеть бесконтрольно над ее ставшим безвольно податливым телом, для того чтобы заставить ее безгранично, напоказ обнажить, открыть свое тело, а тогда хоть и узреть ее полное бесстыдство . . . - необходимо нужно было, чтобы эта женщина - была пьяна.

Прошло немалое время, прежде чем растворилось, а может лишь только потускнело во мне это наваждение насилия, и необыкновенная красота женщины теплым горячим дыханием заполнила мой мир.

 

- 4 -

 

Почему то помнятся мне только серые осенние дни, хотя пили мы несомненно во все времена года.
Вижу как сомкнувшись, небольшой группой стоим мы передавая по кругу, глоток за глотком пустеющую бутылку. Темной мутной массой колышется в ней неприятная одуряющая нас жидкость и подавляя отвращение вливаем мы ее в себя, окруженные голыми скрипящими на ветру деревьями.

На три умения делится умение пить. Первое умение состоит в том, чтобы запрокинув голову, одним махом как воду опрокинуть в себя стакан водки, либо дерущей горло сивухи, а то и чистого обжигающего спирта, чтобы заметив бутылку пальцем, в землю пятками впершись, влить треть, а то и пол бутылки вина, через открытое запрокинутое горло прямо в желудок, не глотая, по бульканью выливающейся жидкости узнавая безошибочно сколько осталось и оторвавшись от бутылки и повернув ее горлом вверх, передать рядом стоящему с пальцем точно на отметке, на месте где колышется в бутылке оставшееся винище. Тренировались для этого с детства - на молоке и воде; учились пить не глотая, не разбирая вкуса и запаха, как только и можно было пить помногу змеиное зелье.
Вторая часть умения пить состоит в способности держать в себе выпитое. Пили часто на пустой желудок и отвратительные вкус и запах выпитого поднимались волнами вверх и передернув все тело возвращались обратно нестерпимыми желудочными спазмами. Спазмы эти усиливались и учащались пропорционально выпитому и несмотря на отчаянные попытки удержать их вырывались вдруг наружу безконтрольным потоком блевотины. На опыте своем знали мы уже, что случалось это часто после двух или трех выпитых бутылок, когда переполненные уже к горлу подкатывающейся тошнотой, покупали мы не зная еще своей точной меры, еще одну, и подавляя отвращение, вливали ее в себя через сузившееся сопротивляющееся отверстие горла.
Третья, и самая трудная часть умения пить, состоит в способности удерживать вокруг себя теряющее устойчивость, проваливающееся в небытие окружающее, в способности контролировать заплетающийся язык, в способности удерживаться на ногах дольше других.

Но еще не подошло для нас то время когда овладеем мы в совершенстве этим умением, еще не подошло время, когда заполнится этим единственным и неотвратимым знанием наша жизнь. Еще не подошло для нас то время, когда поднятые влившейся в нас винной силой, как тайфун сметая все на своем пути, разгуляемся мы по округе; не подошло еще время, когда на винных парах, удалые, хмельные и бесшабашные понесутся в нем наши обнажившиеся души - полетят, запляшут, закружаться . . . - у кого со смехом, у кого с печалью, у кого со звериным оскалом. Ничто не отделяет нас однако от этого неизбежного будущего кроме нескольких на крыльях несущихся лет - отчетливо видим мы его перед собой и верными размеренными шагами двигаемся ему навстречу.
 

Тлеет в моем стакане мутная золотушная самогонка и волнами эфирными из стакана поднявшись вливается в повисший в воздухе сивушный дух. Все глаза на меня устремлены и у стола стоя стараясь не вдыхать отвратительный запах, поднимаю я стакан к губам.
Прервалась пьянка, остановилось время, и ритуалом посвящения размерились время и пространство. Спазмы отвращения схватывают мой желудок, страх сжимает мне сердце - страх что не выпить мне весь стакан до дна, не удержать в себе выпитое - страх ужасающего неминуемого позора. Если бы только мог я отказаться, если бы только мог я отсрочить это испытание . . .
Но не откажешься от змеиного зелья, как не откажешься в церкви от тела Христова. Посреди прервавшейся застывшей пьянки, стою я как у Первого Причастия, под тяжелыми испытующими взглядами, ожидая беззвучной команды Зеленого Змия. Вот прозвучала она в моем сердце, и окинув всех одним взглядом, вдохнув глубоко, одним махом опрокидываю я в себя змеиную плоть. Легко как вода, огнем полыхнув, прошла она в меня, жаром продрало горло и всесильная змеиная сила влилась в мою кровь. Пропала тошнота, не чувствую я больше отвратительного запаха. Выдохнув, с загоревшимися блестящими глазами, гордо и счастливо смотрю я вокруг.
И двинулось опять и понеслось вперед время. Поднялись вокруг разом, с шумом, смехом и похвалой, наполненные до краев стаканы и опрокинулись вверх дном в открытые луженые горла. "Хорошо пошла. . . ".

От стола отойдя, со стороны, смотрим мы - я и мой товарищ, как идет новой силы набравшись, неписанным чередом своим, разгулявшаяся пьянка. Незнакомые мне деревенские собрались у них за столом. В дальнем затемненном конце стола сидит отец моего друга. Холодок по спине прокатывается от его взгляда и отводятся невольно в сторону сробевшие глаза людей. Пьет он сивуху как воду, как будто не обжигает она ему горла, как будто не одуряет, не пьянит она ему головы. Уже помутнели глаза у гостей и неустойчиво, размашисто поворачиваются они на лавках, а он сидит как вкопанный отмеряя всем точно из графина, раз за разом, по новой, поднимая наполненный стакан.

Мы выходим. "Никто его перепить не может" говорит мой друг. Я киваю. Оглянувшись, понизив голос, и в упор в глаза мне смотря, он говорит - "Потому что он белопольский офицер был". Он смотрит на меня испытующе. Взгляд у него холодный, как у его отца и я чувствую смущение и мне хочется отвести глаза, но я пересиливаю себя и удерживаю его взгляд. Мы знаем друг друга давно, но в это лето, что то свело нас особенно близко - настолько близко, что позвал он меня к ним в разгар их своей, из деревни наезжей, без чужих, пьянки.
"Когда офицеров расстреливали, он от них на кладбищах, по старым могилам прятался" говорил он. "Он по могилам пол зимы пропрятался", Я молчал не зная что сказать. Пили вокруг все - как говорили "не за шутку, а за жизть" и поэтому, как человек пил и какой он был во хмелю было жизненно важно для него, для его семейных, и для всех окружающих. Между собой обсуждали мы людей чаще всего по этим их питейным качествам. Были среди окружающих у нас свои герои, свои шуты, и свои загадки. Был такой загадкой для всех и отец моего друга Стаха.

Что то зашевилилось в моей памяти от его слов, как будто я уже когда то слышал все это, что то знакомое казалось мне теперь в том, как сидел он не качнувшись в конце стола; я напрягся пытаясь уловить эту память, но она уже ускользнула от меня не оставив следа.

Оглянувшись на прикрытую дверь, Стах подошел к полке и вытащив из старой, в угол засунутой книги, пачку фотографий быстро сунул их себе под рубаху.
Мы вышли на улицу и через двор перешли к подъезду соседнего дома. Там всегда горела в коридоре лампа и встав под ней мы стали смотреть на фотографии. Карточки были все плохого качества, черноватые, как будто затемненные. Все они были сняты в их на три кабины отхожей, что стояла в конце двора. На всех фотографиях были сняты голые или почти голые женщины. Некоторые сидели на корточках над черным круглым отверстием ямы, задрав платья вверх до шеи, платьем закрывая лицо, но большинство были голые и смотрели из темноты уборной прямо в камеру. Некоторые были сняты в момент когда они оправлялись; на одной из раздавшегося выбухшего отверстия ползла в зловонный черный провал длинная толстая кишка говна. Было несколько, которые стояли раком на согнутых ногах, ухватившись руками за заднюю стенку кабины, повернув голову, из темного угла взглядывая в камеру, но большинство сидело на корточках широко расставившись над круглой черной ямой.
"Он их сначала ебет, а потом фотографирует" говорил Стах. "Я видел один раз через дырку". В кабинах были высверлены дырки, из кабины в кабину, и с задней деревянной стороны. Кто то их высверливал на уровне приходящемся к нижней части тела, и иногда сидя над ямой, повернувшись, нарывался вдруг расслабленный блуждающий взгляд на широко открытый заставивший дыру глаз.
Отец его, Стах говорил, всех перепивал, и когда отваливались напившиеся мужики, брал их баб по одной к отхожей и ебал их там и фотографировал после над дырой уборной. Мы несколько раз подряд просмотрели всю колоду. Мои глаза скользили по светящимся нависшим грудям, по расставленным белеющим из темноты кабины широким мучнистым задам, по раскоряченным бедрам, по чернеющему между ними, призывно выбухшему неопрятному рельефу женских половых органов. Стоя в коридоре под неярким светом лампы, я как бы ощущал сладковатое зловоние поднимающееся из черной ямы отхожей. Оно сочилось ко мне с фотографий, смешиваясь с тягуче призывным, нечистым, потным запахом только что оправившихся совокупившихся женщин. Ощущения эти заполняли меня одновременно и отвращением и в то же время тягучим сладостным желанием.

Мы вернулись к Стаху домой и он спрятал фотографии на место, туда где держал их его отец.
"А твоя мать их не найдет?" спросил я, вспомнив вдруг домашнюю, округлую, с круглым простым и робким лицом, его по деревенски выглядывающую мать. Стах ее всегда стеснялся и разговаривал с ней коротко и жестко, но она как будто не замечала этого - он у нее был единственный ребенок - все ему прощала.
"А что ей" - резко, но немного смущенно сказал он. "Ей не убудет". Я согласился.
Мы опять вышли на улицу. Было уже поздно и постояв немного я пошел домой. Машинально, ни о чем не думая, я шел по направлению дома, но процесс памяти должно быть подсознательно работал во мне, потому что неожиданно я вдруг вспомнил произшедшее со мной много лет назад. Я знал об отце Стаха больше чем я думал, больше я был уверен теперь, чем Стах знал сам.
 

Было это много лет назад у моей крестной. Пригревшись в углу, на тюфяке под овчинами, никем не замеченный я прислушивался со сна к незнакомому мне женскому голосу. К моей крестной женщины приходили как на исповедь, что то в ней такое было, что раскрывались они перед ней, изливали ей свою душу. Слушать она умела сердцем говорили - и чувствовали это все вокруг.
Говорила женщина о себе сначала, а потом стала рассказывать о муже. Она не жаловалась на него, но почему то мне ее было жалко. Лежа под шубами, не шевелясь, сохраняя тепло, я за все время рассказа на нее так и не взглянул и так эту женщину и не увидел, но женщина эта была мать Стаха - это я знал теперь несомненно.

Муж ее нынешний рассказывала она, появился в их деревне в начале войны. Она тогда была еще подростком. Он был не из их мест, но имел в деревне дальнюю родню и остановился у них в доме; тех было только двое стариков, дочери их замуж повыходили и поуезжали, а сыновей не было. Он тихо держался - по простому, но всем видно было, что человек он не простой, а скоро как то пронюхали люди, что он гвардейский офицер и шляхтич - но люди это при себе держали, тогда все язык за зубами научились держать.
Только к концу войны мужики от наборов поубегали в лес и начали партизанить немного, а больше так своих деревенских обдирать. Орудовали они по всей округе - по всем деревням, но заводил всем коновод из их деревни. Он сам был лет тридцати не женатый, но имел в деревне замужнюю любовницу и с ней до войны еще прижил ребенка. Это все в деревне знали кроме ее мужа - они тогда от него скрывались. Когда любовник ее лесным стал, то перестали они людей бояться и стал приходить он к ней и спать с ней когда хотел. Мужу ее он пригрозил, что пристрелит его если тот ему на глаза попадется - бандюги его, его еще несколько раз избили, и он от них всех в другую деревню уехал - и не зря, потому что они не одного человека за меньшее убили. Любовница эта, тоже своего боялась - бил он ее, но на сынка своего насмотреться не мог, души в нем не чаял.
Когда солдат не было, куражились они по деревне и все от них сторонились, но им видно все гонору мало было. От чванства большого видно послал главарь к офицеру сказать, чтобы он тоже в лес к ним собирался - только тот отказался. Так обычно они людей не очень жали - кто не хотел, давали им отступиться, но тут их видно разобрало. Послали они еще раз, с предупреждением. Офицер тогда сразу не ответил, а передал, что подумать должен и ответ через пару дней пришлет.
Только через пару дней шум по деревне - главаря сынок пропал. Целый день искали и по деревне и по лесу, но не нашли. На второй день докатилось до лесных; заявилась банда и пошли по всей деревне людей трясти - но никто ничего не знал. Бандюга их главный тогда к бабе своей пошел и сел со своими пить, и стал ее допытывать.
Тогда им старуха записку от офицера и принесла - "Приди за сына поговорить"; они тогда все как очумели.
"Песья кровь, пристрелим собаку" говорили. "Заплатит мне шляхтич кровушкой" обещал коновод их. Они сразу через всю деревню туда бросились. Люди хотя и боялись, а многие за ними побежали, посмотреть что будет.

Офицер за столом сидел в углу полутемном и пил. На столе бутыли самогона стояли и стаканы расставлены. Главарь сразу к нему подскочил и наганом ему в лицо тыкая и глаза дико выкатив, начал его за душу трясти и по лицу наотмашь бить. Банда его по дому шарить бросилась.
"Ну сразу убьет, думали" - люди потом рассказывали. Только офицер, как столб вкопанный - кровью облился, но глазом не моргнул даже, и головы на него не повернул. Он как сидел, так и не двинулся, не взглянул на него даже.
"Где он?" - главарь наконец отступился.

Время тогда как во сне потекло. Медленно, ни на кого не глядя, офицер стакан соседний к своему придвинул и из бутыли в свой сначала, а потом во второй до полна налил. Тогда только к главарю повернувшись, он стакан свой приподнял и на второй стакан кивнув, в упор, ледянными своими глазами на него посмотрел. По своему переиграл он всю игру. Взял бандюга тот другой стакан и в упор на офицера глядя одним махом в себя опрокинул. Тогда и офицер махнул в себя самогонку.
"Ты у меня кровью истечешь" в глаза ему глядя, зацедил главарь слова взвешивая. "Я тебя счас на кусочки буду резать - ты у меня все как на духу скажешь . . . Шкуру спущу!" заорал он опять сорвавшись в бесстрастное холодное лицо. Но он быстро опять тон сбросил, и сел на лавку на своих оглядываясь.
Офицер опять, также молча по новой в два стакана разлил, и бутыль в сторону людей толкнув и взлядом их разом обрав, опять стакан поднял.
"Выпьем панове!" и стакан в себя махом опустил. Желваки бешенством по скулам у главаря забегали, но видно решил он про себя что то, потому что стакан подняв, кивнул он своим - "разливай".
Они всю ночь пили, стакан к стакану друг друга меряя, а к утру прибежала главаря любовница, что нашелся мол их сынок - за деревней в старой заброшенной хибаре, в подвале он заперт был, а утром его кто то выпустил и он домой прибег - испуганный и голодный как зверь.
"Убей его гадюку" кричала она своему к офицеру подступая. Только некому уже офицера убивать было. Хотел главарь подняться, но не держали его ноги и завалился он под стол рядом со своими. В лежку уже, под столом банда гуляла.
Поднялся тогда офицер, говорили, не шатаясь, ровно как во рту не имел. Кивнул он тем, что еще на ногах держались и они, как холуи его приученные, пьянных своих подняли и заторопились оглядываясь на него из дома.
Думали люди, что придут лесные ночью с ним разделаться, но никто его не тронул - видно опасался главарь, что отомстить может его помощник, а может еще почему. Так люди и не узнали кто этот помощник был.

Офицер этот был отец Стаха. Матери Стаха было тогда пятнадцать лет. К самому концу войны уже он ее приметил и стали они скрытно встречаться. Никто об этом тогда не знал, а после войны они тихо без шума повенчались и уехали из деревни.

- 5 -

 

Втянувшись от пронизывающей сырости в поднятые воротники курток, небольшой но угрожающе колючей группой мы двигаемся по полуосвещенным, нам принадлежащим улицам. Мы занимаем большую часть тротуара, редкие прохожие обходят нас в большинстве стороной, прижимаясь к обочинам, и искоса только, украдкой взглядывая на нас.
Мы нагло рассматриваем проходящих женщин, похабные предложения сопровождают более привлекательных. Те что некрасивы, тоже не оставляются без внимания. Из пренебрежительно брошенных в их сторону, сопровождаемых громким гоготом замечаний, они узнают на что и как могут быть использованы их второсортные женские тела. Они проходят мимо нас торопливо, не глядя, и только обернувшись я вижу как безмолвно шевелятся их поджатые губы - "шпана" - презрительно, с ненавистью шепчут они в темноту.
При приближении знакомых однако мы преображаемся; наше построение неуловимо меняется; мы расступаемся с достоинством, аффектируя наше уважение и приветливость. В полной мере должны они оценить значительность нашего знакомства, в полной мере. . . , и оценив понять, как важно это знакомство для них . . .
Мы расступаемся перед сильными и уверенными - без вызова - с подлинным уважением перед силой. Мы оглядываемся и смотрим им вслед.

Суть нашего движения заключена в этих людях. Они определяют наш курс, они есть вехи нашего движения, они есть мера и вес нашего я. Мы ждем их - тех кто обходит нас стороной, и тех кто идет через нас - через каждого из них вливается в нас полнота всплеснувшегося момента.

Но более всего ждем мы тех, в ком страх разрастается с каждым приближающим его к нам шагом - тех кому гордость однако не позволяет обойти нас совсем стороной. Безошибочным чутьем узнаем мы их в приближающихся прохожих. Мы всегда правы, неизменно сдвигаются они с середины в сторону наших флангов, неизменно идут они не прямо в упор, а выискивая щели между нами. Мы расступаемся слегка в последний момент и неизменно человек этот поворачивается боком пытаясь занять меньше места, пытаясь не зацепить нас. Мы цепляем его оттопыренными локтями, и сделав шаг останавливаемся и обернувшись смотрим как он идет через тех, кто позади нас. Мгновенно должны они принять решение, мгновенно должны распознать тех, в ком столкновение вызвало приток ярости. Они измеряют эту ярость, взвешивают ее на весах нашей общей силы, на весах нашей коллективной осторожности, на весах своей личной индивидуальной репутации. Мы осторожны с такими, но для того в ком столкновение усилило нерешительность и боязнь - пощады нет. Мы смыкаемся перед ним заставляя его свернуть и обойти нас стороной. Его толкают и пинают в спину; вся наша масса развернувшись, с угрожающей руганью и ускорением начинает двигаться в его направлении, вызывая у него всплеск животного страха - и вырвавшись из наших рядов, под хлещущие его ругань и насмешки - он бежит. . .
 

Мы останавливаемся на границе света и темноты, на границе залитой светом площади на которой находится местный ресторан, кинотеатр и несколько магазинов. Мы останавливаемся в полутемноте внимательно изучая происходящее. Это один из нескольких центров событий в нашем районе. Здесь жизнь течет не медленно и незаметно - пришпоренная ярким светом, подогретая сосредоточенным здесь спиртным - бурлит она здесь, как вода в котле. Наша группа распадается, часть сбрасывается на бутылку и идет к магазину. Кто нибудь из пьяниц под магазином купит им бутылку дешевого вина.
Несколько знакомых нам по школе ребят выскальзывают из темноты и пройдя под магазином приближаются к нам. Они идут настороженно прислушиваясь, вглядываясь в темноту, не напрямик, а загибаясь по мере приближения внутрь освещенного круга, оставляя между собой и нами широкую полосу залитого светом пространства. Мы окликаем их. Происходит церемониальный обмен рукопожатиями. Они возбуждены. Они уже выпили, но не это переполняет их. Возле бани, на пустыре идет стройка. Прямо впритык к задней, выходящей на пустырь стенке бани, поднялись несколько этажей недостроенного еще дома. С подоконников их пустых окон, смотрятся как в кино, широкие залитые светом окна женского отделения. Ничем не замазанные, как окна нижних этажей, не занавешенные, окна эти смотрели раньше на голый поросший дикой травой пустырь, и моющимся теперь внутри женщинам невдомек, что за чернотой смотрящих в ночь окон, невидимые им, скрытые недостроенными стенами, смотрят на них в упор жадные нахальные глаза шпаны. Невдомек им, что каждая складка их тел, каждое их движение, все их интимные не предназначенные для посторонних глаз уголки тела, рассматриваются жадно десятками невидимых глаз.
Ребята смеются рассказывая, как мыла себя одна только что раскорячившись, куском мыла глубоко входя внутрь между широко раздвинутыми ногами. Они двигают руками имитируя ее движения и половое возбуждение охватывает нашу группу.
Торопливо мы сбрасываемся на бутылку. Мы выпиваем в подъезде темного дома, каждый по несколько глотков дешевого вина и идем к бане. Передернув отвращением, вино разливается по телу наполняя нас теплотой и энергией. Торопливо, крадучись, с темной неосвещенной стороны мы подходим к стройке и натыкаясь на балки, по темным ступенькам пробираемся наверх.
До освещенных окон бани рукой подать, но окна приходятся выше наших окон и стоя на полу видны только головы и плечи моющихся. Пар стоит под потолком, но окна чисты и прозрачны, как будто их вовсе нет. Мы взбираемся на подоконники.
В черном провале подо мной, с высоты третьего этажа смутно виднеется нагромождение балок, кирпичей и железной арматуры. Уцепившись за раму окна, вжавшись телом в кирпичную стену, утвердившись на узком карнизе я поднимаю глаза.

Из залитого светом, жарким паром напоенного, времени неподвластного банного мира - улыбаясь смотрит на меня в упор молодая, первого года, учительница нашей школы. От бедер вверх, блестящее под стекающими струйками воды, поднимается из плывущего напоенного светом пара ее жаркое розовое тело.
Одной молниеносной мыслью пронеслось по мне ощущение истомной банной теплоты, одной мыслью пронеслось осознание того, кого это я вижу перед собой. Одной мыслью пронеслось все это и смелось без памяти, как дорожная пыль. Исчезло все - и окружающая нас темная ночь, и стоящие рядом со мной на узких карнизах приятели, и знание того где я нахожусь, и знание того, кто есть эта стоящая передо мной женщина.
Зачарованный, без мыслей смотрю я как улыбаясь чему то, забывшись, полная банной истомы, расстирает она свое чистое налитое жаром тело, как плавно движутся ее округлые гибкие руки, как волнующе вздрагивают ее налитые, солнцем светящиеся груди, как гнется ее широкое полное силы тело. Промелькнула и исчезла мысль, что вижу я, как рождается на моих глазах из светящегося живого пара прекрасная, невероятная своей красотой - богиня Венера; и забыв обо всем, с ночью слившись, стою я, и смотрю не отрываясь, остановив вечность, на улыбающуюся - как нежно розовая заря на рассвете - женщину. Рядом с нею моются другие женщины, но я не замечаю их; лишь нечеткие их тени движутся где то в уголках моего зрения.

Возвращаясь мы не разговариваем. "Ты видел ее?" тихо спрашивает кто то сзади. "Да" - также тихо отвечают ему. Мы все зачарованы.

Незадолго после этого женщина эта исчезла из школы - говорили, что она перевелась куда то в другое место. Но еще долго, попрежнему, забывая что ее нет, проходя по коридорам я заглядывал в ее классы. Прошло какое то время однако и воспоминания о ней стали расплываться; через несколько месяцев, я казалось забыл о ней совершенно.
Где-то к весне однако попался мне как то под руку, крупный плотный кусок сосновой коры. Я взял его поначалу думая вырезать из него модель парусника, но что то в форме коры было особенное, и неожиданно для себя стал я вырезать из него женское тело. Процесс этот захватил меня полностью. Знакомые волнующие формы начали проявляться под лезвием моего ножа. С каждым отвергнутым кусочком коры все больше и больше становилось оно ее телом, ее лицом, ее улыбкой. Проходящие мимо ребята останавливались заинтригованные. "Здорово, как живая" - говорили они, и смеясь давали мне похабные советы. Охваченный непонятным волнением я не слушал и не смотрел вокруг.
"Это была она!" - я знал это - "это была она, в куске коры, выточенная моими руками". Мои пальцы скользили по гладкой отполированной мной поверхности коры, ощупью вбирая в себя ощущение ее воплощенного в дереве, прекрасного точеного тела.

Теперь, закончив ее, я не знал, что с ней делать. Я чувствовал, что взять ее домой было нельзя - то интимное неприкосновеное, что созрело у меня к ней, зачахло бы там, задохнулось от расспросов и взглядов.
"Отдать ее? Кому? и зачем? Чтобы ее разглядывали праздными глазами, марали грязно-безразличными прикосновениями?"
Осторожно спрятав ее от посторонних глаз под рубаху, незаметно для всех я принес ее домой. Укрытая, она пролежала ночь на стуле под одеждой возле меня. На следующий день, по дороге в школу, я сбежал к реке, и выбрав ее из ранца, опустил осторожно спиной в воду, и оттолкнув от берега пустил по течению. Она не могла больше оставаться у меня! Не было ей места в моем доме, и не мог я держать ее где нибудь в темном захламленном сарае...

Течение подхватило и понесло ее от берега. Стоя на берегу, недвигаясь я смотрел как уносит ее от меня навсегда, вниз по реке.
 
 

- 6 -

 

Было совсем еще раннее утро. Неторопливо, не отпуская еще, наполняющий меня довольствием приятный утренний сон, начал я спускаться по крутому поросшему травой откосу набережной, вниз к реке, предвкушая уже, как расстянусь я над водой на теплых уже досках причала и впитывая тепло лениво разогревающегося весеннего солнца, задремлю никем не тревожимый, пропуская через смеженные ресницы внутрь в себя тихий блещущий плес, тронутой мелкой рябью бегущей мимо реки.
Но уже закричали с другого берега нетерпеливые голоса и замахали призывно руками. Паромщика еще не было и хотя и не пора ему еще было быть, а уже ждали его нетерпеливо поселковые с другого берега. Дружбы между нашими сторонами не было, но так уже положено было, что должен был я переправить их на наш берег.
Паромщик теперь был с нашей городской стороны и оставался паром, к нашей большой радости, на ночь у нас на нашей городской стороне. По вечерам, дождавшись его ухода, набивалась вся наша разношерстная компания на паром и крутила его взад и вперед, с берега к берегу, перевозя запоздалых, выговаривая себе у них за перевоз повышенную плату.
Не торопясь, показывая всем своим видом, что нечего им покрикивать, отвязал я от причала паром и не спеша, не смотря в их сторону даже, скинув с рулевого весла петлю, развернул паром в сторону их берега. Скользя по висящему над рекой, крепостью своей разлагающему течение реки в направлении руля стальному тросу, паром двинулся постепенно ускоряясь к другому берегу.
Паромщик запаздывал. Опять подошли, теперь уже с нашей стороны, и перевезя их решил я, что покоя здесь не будет, и отойдя от парома за поворот реки улегся я на плоском широком камне у самой воды, и свесившись с деревянной бермы стал смотреть вниз в воду.
Сжатая с двух сторон насыпью, подкованная бермой, везде одной отмеренной ширины, река от самого берега уходила на метр вглубь. Не поплывешь против быстрого течения, но легко без усилия скользят вверх в прозрачной воде подо мной, серебрянные косяки уклейки. Сон с меня сошел и опустив в прохладную воду руки я смотрю, как плывут мимо моих, ставших огромными, излучающих голубой свет, как будто отломившихся от тела рук, легкие серебристые тела; как взблескивает вдруг золотым широким боком плотва, и как снуют взметая песок, под проскользнувшим на дно солнцем, головастые пескари.

Легкие шаги послышались с откоса в стороне от меня и не поворачиваясь, из под плеча, предчувствуя уже, я смотрю в их направлении. Это она, и смущение охватывает меня и незаметно повернув голову я делаю вид, что я не слышу ее шагов. Она должна заметить меня сверху и я жду, что она будет делать. Все тихо, и я уже начинаю ругать себя за робость, чувствуя что я пропустил свой момент, думая о ней, о том как прошла она мимо нас вчера, вызывающе оглядев нас, тонкая, с длинными стройными ногами, уверенно покачивая узкими бедрами, выпрямившись, не пряча маленьких выступающих под платьем грудей. Окруженный приятелями, я не опустил тогда глаз, но какое то странное, напоминающее чем то страх смущение, охватило меня, и как перед дракой покрылись потом ладони похолодевших рук.

Всплеснулась мне в лицо под метко брошенным камнем вода, и я быстро поворачиваю назад голову. Недостаточно быстро - потому что уже никого там нету, но я знаю, что это она и ликуя уже, продолжая игру, делаю вид что я не понимаю в чем дело. Опять шлепается возле меня в воду камень, но теперь быстро обернувшись, я вижу как отскочила она назад за откос и засмеявшись тонкими серебрянными колокольчиками, прячась еще, заглянула опять вниз. Но я уже смотрю на нее, и смеясь она сбегает вниз и остановившись на камнях надо мной, весело и насмешливо улыбаясь, говорит, что если бы она хотела, я никогда бы не заметил ее.
Падающее сзади солнце просвечивает ее насквозь, и повернувшись к ней, щурясь от солнца, я смотрю на ее высвеченное, будто розовой зарей одетое тело. Нарочно как будто, перешагивает она на мой камень и стоит уже смеясь прямо надо мной, взбрыкивая длинными голыми ногами, и зачарованный смотрю я вверх, под паутинку ее платья, туда - где теплеет в сокровенной полутемени, манящий розовый лоскуток.
Но уже опустившись на колени рядом со мной, она ложится лицом вниз, плечом ко мне прикоснувшись на разогретый солнцем камень, и перевесившись над водой и опустив ладони рук в воду, смотрит в ее глубь. Я опять переворачиваюсь на живот и поворачиваясь неожиданно для себя еще ближе оказываюсь к ней.
Мы лежим касаясь друг друга, по всей длине наших тел передавая друг другу согревающее тепло молодого утреннего солнца. Я смотрю то в воду, на ее тонкие покачивающиеся над колышащимися зелеными водорослями руки русалки, то повернув слегка голову взглядываю в ее блестящие глаза, на ее свежие полуоткрытые губы, и на чуть приоткрывшиеся под провисшим к воде платьем - с розовыми жаркими бугорками, расставленные в стороны. выточенные башенки грудей. . .

Мы ровесники и если ей верить, родились мы с ней в одном месяце. Я знаю, что она рассказывает о себе не то что есть, а надуманную, приятную ей историю, но это как то не важно, и расспрашивая ее я чувствую, что узнаю я о ней из этой придуманной ею истории не меньше чем если бы я знал, как проходила ее жизнь на самом деле.
Мы лежим тихо смеясь и переговариваясь побалтывая руками в прохладной плывущей мимо воде, и невозможное, несравнимое ни с чем ощущение счастья и радости, все вливается и вливается в меня, как бесконечный, никогла не кончающийся поток. . .

Вдруг она вздрогнула всем телом и вскочив, быстро как испуганная кошка, стала взбираться вверх по откосу.
"Мне пора" на ходу, резко бросила она на мое удивленное "чего ты?", и исчезла за бугром, но я уже слышу подходящие к парому громкие голоса, издали узнавая неприятный мне голос Харлая. Подозрение и тревога пронесятся по мне. Я знаю уже от разнюхавших кое что приятелей, что приехала она с матерью из какого то поселка, что живут они сейчас у Счыжей, что мать ее, то ли работает то ли нет, но что дома она почти не бывает иногда по несколько дней.

У Счыжей останавливался кто хотел - им все были либо родня, либо кумы, либо на последний случай земляки. Пили у них безотрывно, и свои местные пьянчуги и чужие приезжие, а больше всего сами хозяева. Везли им из деревни на продажу самогонку и там же на месте продавалась она и пилась; и был у них по сути не дом, а настоящий притон. Счыжиха - приземистая краснорожая баба, хвалилась, что лечится она от всех болезней водкой; сама серьезно верила в это и поила по любому случаю водкой и мужа и детей. Муж ее говорили когда то непьющий, так к питью и приучился; и точно - водка ему шла впрок, на здоровье. Оба они с виду простецкие, но по мужицки хитроватые, здоровенные были как кони; сын их однако силой и здоровьем не отличался, но зато склизкий был как уж - заводил он вокруг ребят на многое, но сам в вожаки вперед не выставляясь, выходил всегда сухим из воды. От него и от Харлая ожидать можно было всякого.
Обеспокоенный, угадывая что ее испуг связан был с подошедшими ребятами я слушал как с шумом влезли они на паром, и отогнав его от берега, перекрикивая друг друга, спорили матерясь о чем то. Отдельные слова доносились до меня, но я не мог разобрать сути. Я поднялся и прислушиваясь к их крикам пошел к парому - но уже обсуждали они теперь вчерашнюю пьянку и утреннюю похмелку. Судя по их голосам, они с утра уже успели хорошо набраться. Паромщика все еще не было и я подумал, что не рады будут те кому надо на другой берег.

За исключением Харлая был я со всеми дружен, хотя и были они года на три четыре старше меня. Между мной и Харлаем вражда была давняя - застарелая.
Была между нами всегда, какая то неясная обоюдная неприязнь, задевал он меня где-когда мог, виделось ему во мне то оскорбляющее пренебрежительное презрение, которое было к нему за подлость от его сверстников. Огражденный дружбой бесстрашного и тогда уже по богатырски сильного Збышека, смотрел и я на него без уважения - сверху вниз. Но то, что готов он был стерпеть от Збыха и от других взрослых ребят, не мог он терпеть от меня. Раз наткнувшись, а может подстерегши меня в безлюдном месте, дал он себе видно волю и избив меня до крови, но слез не добившись и до конца не запугав - обозленный моими угрозами, сбив меня с ног и вдавив лицом в землю, стал он выкручивать мне руки, пыткой добиваясь чтобы замолил я у него пощады.
"Скажи, что ты жид пархатый", давил он меня лицом в землю, но я сопротивлялся выкручиваясь и извернувшись плюнул вдруг самому себе неожиданно вверх ему в лицо, густой грязно желтой от крови слюной. "Гавно будешь жрать" закричал он бешено и так рванул вверх заломленную мне назад руку, что сразу ослабев, впервые теперь по настоящему испугавшись, закричал я от захлестнувшей меня боли.
Перевернув меня на спину и прижав мне голову, попрежнему выкручивая бессильную мою теперь руку, наклонившись над моим лицом и набрав полный рот слюны стал спускать он ее мне в лицо, в глаза, в искаженный болью хрипящий открытый рот. Оплеванный, жмурясь от его затекающей в глаза липкой отвратительной слюны, ослабевший от боли я плакал бессильно глотая слезы и гадкую текущую мне в рот слюну.
Он наконец оставил меня и я долго безжизненно лежал на земле медленно приходя в себя. Что то он мне видно повредил, потому что неделю висела у меня рука как плеть, но стыдясь за охвативший меня страх и плач не стал я как грозился искать ему расплаты.
Только расплата она пришла все равно, и сам он ее на себя вызвал. Опасаясь, что будет ему обещанное мной битье, выпросил он защиты у наглого, из тюрьмы только вышедшего, всегда поддавшего урки со своего двора и докатилось до Збышека, что находится Харлай под его защитой. Тогда выяснив, что к чему, кивнул мне Збышек и пошел плечами пошевеливая небрежной походкой к Харлаеву двору.
И такая уж особая была у него времени расстановка, что вышел он на всю их свору как зверь на ловца. Замолчав сразу, застыли они угрожающе, сдвинувшись вокруг злобно оскалившегося, заложившего руки в карманы, уголовника. Но еще не знали они тогда Збышека. Повернувшись, остановил он меня в конце двора и сверкнув засветившимися как у тигра глазами, пошел на них пружинисто - прямо, как будто не было их на его дороге.
И видно страх по ним прокатился, потому что раздвинулись они в стороны оставив в середине Харлая и заступившего его уголовника. Что то залаял тот хриплым голосом на подходящего к ним Збыха, только Збышек в глаза ему взглянув, небрежно, тыльной стороной руки, как пушинку в сторону его убрал и без размаха в голову коротким ударом опустил Харлая лицом вниз на мощеный булыжный двор. Видно увидел Харлай упав, как закачалась на тонкой непрочной ниточке дорогая ему жизнь, потому что не вставая, кровью облившись, дико с ужасом на Збыха оглядываясь, пополз он на четвереньках прочь от ужасного кулака, за застывшие вокруг обмершие ноги ребят.

Пропала у меня с того дня к Харлаю злая, плевками его вскормленная ненависть, пропало и мое к нему пренебрежение, и осталась лишь голая ничем не затуманенная больше, не смыкающая глаз осторожность. Каждой частичкой своего тела знал я теперь, что были мы враги на всю жизнь.

Я постоял еще некоторое время на причале, прислушиваясь к их разговору и наблюдая за ними и особенно за Харлаем - думая в то же время о ней, чувствуя что это с ними связан был ее несомненный испуг - взвешивая этот испуг, соразмеряя его с их подлой пьяной беспощадностью.

Напрасно ждал я ее у реки утром следующего дня. Но к вечеру уже, когда собрались мы как обычно у старой дороги на окраине огородов, прошла она опять вызывающе мимо нас и остановилась невдалеке, независимо, искоса только поглядывая в нашу сторону.
Набравшись храбрости я отделился тогда от приятелей и улыбаясь пошел к ней. Она стояла отвернувшись делая вид, что не видит меня. Растерянный я замедлил шаги. Она как будто этого ждала - злая надменная улыбка мелькнула на ее губах и я похолодел сразу от странной, как будто когтями царапнувшей по сердцу боли.
Только успела прокатиться по мне эта новая незнакомая мне до этого боль, а уже сверкнув на меня глазами, повернувшись - побежала она от меня поманив веселым призывным смехом, бросив на ходу звенящее - "догони. . .".
Ликуя, забыв сразу о только что резанувшей меня боли, как олень прыжком с места снявшись понесся я за ней. Ловя воздух смеющимся открытым ртом, она взглядывала на меня через плечо и вскрикнув, увильнув от меня в сторону и поменяв направление бежала дальше.
Я догнал ее у выходящего к реке откоса, у старых в три обхвата тополей. Мы остановились смеясь пытаясь отдышаться, привалившись к стволу дерева вплотную друг к другу. Она придвинулась ближе и теперь мы стояли лицом к лицу тесно прижавшись друг к другу. Стихшее ее дыхание сливалось с моим дыханием, я чувствовал как вместе с моим бьется мне в грудь ее сердце, и все ближе и ближе подвигались ко мне ее зовущие полуоткрытые губы. Ни с чем не сравнимые приникли они к моим губам, и затопили меня сладостной неведомой истомой.
Пьяный как от вина, не удерживая во весь рот счастливой улыбки, возвращался я назад к приятелям.
"У Счыжа. . . - ебали ее" - донесся до меня из темноты самоуверенный голос моего дружка и приятеля Витьки Хваца - "Харлай ее раком ставил. . .".
Острая пронзительная боль, ошеломляющим жестоким вихрем ворвалась и вымела счастливую истому и заполнила меня бешенством и желанием убийства. С иступленным яростью перекошенным лицом подступил я вплотную к Хвацу. Он был не из пугливых.
"Точно, Харлай ее раком ставил" - цедил наслаждаясь он. "Пиздит твой Харлай" схватил я его за ворот.
"Чего ты?" сбросил он тон. "Герка мне сказал, он ее тоже ебал". Герка, придурковатый здоровый парень, был сам по себе безобиден, но науськанный ребятами, чтобы отличиться, мог человека насмерть забить.
"Она перед Счыжом мелкой дрожью дрожит, он ее вышколил" - говорил защищаясь выставив вперед руки Хвац. "Она, как подопьет сама всем дает, даже Герке; ей только выпить дать нужно" - отступал он от меня оправдываясь.
Я отпустил его. Не мог, не хотел я верить ему, но внутрь уже влезла, и жгла и саднила, занозой зашедшяя боль.
"В кружку твой Герка ебался" крикнул я, и отвернувшись, чтобы скрыть накатившиеся внезапно слезы, пошел прочь.

Прошло около недели. По несколько раз на день проходя мимо Счыжей, замедляя шаги я заглядывал через невысокий дырявый забор в настежь открытые сени и грязные давно не мытые окна. Я и хотел ее увидеть и в то же время боялся этого и несмотря на разочарование, испытывал облегчение что ее нет, что увижу я ее не сейчас, а позже - в другой раз.
Она не показывалась и успокоенный, перегорев видно, стал я понемногу забывать о ней. Раз возвращаясь с реки, и взглядывая по привычке, спокойно уже на Счыжево крыльцо, я просиял от радости и громко крикнув, неудержавшись замахал руками. На крыльце стоял Збышек. Исключенный из школы за то, что отделал он, всегда подло его задевающего, как бычина накачанного уверенного в своей силе физрука, пропал он из города и уже больше месяца не знал никто где он находится.
Он помахал мне рукой. Махом перескочив забор я взбежал на крыльцо. Он сжал мне руку долгим рукопожатием, внимательно разглядывая меня, улыбаясь широко на мою радость. И точно, я был вне себя от радости, особенно потому, что ходили слухи что забрали его за все его дела в исправительную колонию.
Он был выпивши, и дурачась, весело шутками отделывался от моих расспросов.
"Эй, Збых, Збых. . ." - послышалось изнутри и подтолкнутый им, улыбаясь прошел я вместе с ним внутрь.
Их там было человек шесть, вся их теплая компания, включая Харлая. Счиж разливал из бутыли по стаканам самогонку. Ясно было, что стариков его дома не было, потому что не дали бы они такую вещь на них впустую тратить. Счыж Збыху сразу полный стакан плеснул.
"Хочешь?" кивнул он мне и не дожилаясь ответа отвернулся опять к Збышеку. "Не хочешь, не надо" гоготал он, "нам больше будет - эта вещь не для малолеток".
Я только удивиться успел по какому это случаю Счыж всех так задарма самогонкой поит; не в его натуре это было - ну понятно он Збыха угощал, но остальных . . . - а они уже смотрели повернувшись на выкатившегося с красной мордой из Счыжевой родительской спальни, на ходу застегивающегося Герку.
"Переебалась" , говорил Герка по дурацки, как шут осклабившись - "как бревно лежит". Они все заржали как кони. "Раком ее дубина ставить надо было" захлебывался от смеха Харлай - "раком она-б пилой бы у тебя пела".
"Выпить ей еще нужно" со знанием дела уверял Счыж, "дать ей выпить, она еще потянет. У кого по другому разу стоит?" - он опять под общий гогот к Збыху повернулся.

Збышек только что опрокинул в себя самогонку и стоял теперь рукой ее занюхивая.
Посмотрев на Счыжа он усмехнулся, и отвернувшись и неожиданно наклонившись ко мне, притянув меня за плечи, приблизил ко мне улыбающееся лицо.
"Хочешь попробовать?" взглянул он мне улыбаясь в глаза и не дожидаясь ответа повернул меня к дверям спальни. Краем глаза я увидел как поперхнулся на полуслове от злости позеленев Харлай. Счыж что то возражать стал, но на Збыха взглянув замолчал. Они все кроме Герки молчали и смотрели на меня. Герка один только вопил и тянулся за Счыжевой бутылью, говоря что я обязательно сначала выпить должен.
Счыж налил мне в стакан. Они все оживились опять и зубоскалили надо мной отпуская знакомые всем шуточки. Я понял уже в чем дело, но не дошло до меня почему то, кто это был там внутри за прикрытой дверью спальни. Повернувшись я взглянул на Збыха. Он стоял улыбаясь на меня и кивая мне головой - иди мол, иди.

Я выпил и вошел в спальню. В комнате было сумрачно и душно от закрытых ставень и пахло спертым потным раздувающим ноздри запахом. Мои глаза нашарили белеющее пятно кровати в углу комнаты. Еще не разглядев ее я вдруг понял все и похолодев замер у двери. Ничем не прикрытая, голая она лежала лицом вниз на измятой постели широко и неудобно расскинув на меня тонкие ноги. Глаза мои обвыкли и не отрываясь смотрели на стекающую между ее ног на простынь беловатую клейкую дорожку слизи.
Вдруг я осознал ее застывший на мне взгляд - мутными, пьяными глазами она тупо смотрела на меня. Смятение и ужас прокатились по мне; как будто разбуженная ими, внезапно, захихикала она на меня пьяным, икающим, захлебывающимся смехом.

То ли от духоты, то ли от выпитой самогонки, а скорее от дикого ее смеха, нестерпимой тошнотой вдруг покатило на меня изнутри. Толкнув дверь, валкими шагами ни на кого не глядя я пересек комнату и выскочив из сеней и прорвавшимся фонтаном блевотины облегчившись на забор, не разбирая дороги побежал к реке.
 
 

- 7 -

 

На крыльях понеслась о Збыхе слава. Подняли наши местные головы, без страха загуляли по округе, по самым жестоким бандитским переулкам. Как будто из древней богатырской былины появился Збышек на наше городское уличное бытие. Друг другу, изумляясь пересказывали, как вышел он плечами пошевеливая, силой своей забавляясь, один на беспощадную до смерти забить готовую, поджидавшую его банду, как на ходу рукой одной колышек из плетня, как из сырой земли ботву вынял, и покачивая им прямо в середину их вошел. Кастетами, кольями, и цепями на него готовились - только кишка у них была тонка. Заходил колышек у Збыха в руках, говорили точно как в сказках сказывается - где махнул там улица, где отмахнулся - переулочек.
Пробовали его силу многие, выходили на него и один на один и нахрапом, и с ножами и с колами, но никто его взять не мог, сила была в нем нечеловеческая - богатырская.
Только разошлась по округе о Збыхе слава, только успела наша улица голову поднять, а уже заскребла по городу НКВДешная метла, как граблями из земли на мусор людей выдергивая. По ночам они работали в основном - без ошибок. За Збышеком тоже ночью пришли. Дома его не нашли, и как у них велось, свет потушили и сели в засаду. Збых поздно ночью только появился, вместе со своим младщим братом. Схватили его было под руки с двух сторон, только он их в стороны разбросал и наружу бросился. Витек, брат его младший, за ним выскочил.
Только они выскочить успели, а уже два воронка подкатило и с собаками выскочили и стали оцеплять дворы вокруг. Зима была снежная, по дворам и огородам не схоронишься. Разделились они. Збышек следы за собой заметая, по плотному снегу да по кромке ледяной ступая, к нашему дому пробрался и к нам в дверь чуть слышно постучал. Тихо лягавые работали, чтоб никто не слышал, но не спали у нас. Мать в темноте к окну прильнув, затаившись смотрела на улицу. Она на стук сразу дверь открыла и Збышека впустив, осторожно, чтоб соседи не услышали, дверь за ним притворила.
Витека словили. Не за ним вроде облава была, но без ошибок на грамоту похвальную учреждение работало; забрали его заместо Збыха и пошел Витек по несовершенолетию в исправительную колонию.
Збых у нас два дня просидел безвыходно, в спальне прятался. Пару недель потом он у кого то еще на другом конце города прожил, а потом прошел слух, что перебрали ребят уже больше чем надо и пошел Збых назад домой.
Ждал он лета, чтоб из города куда нибудь на работы поддаться, но не дождался. Забрали его весной и пошел он не сопротивляясь, как ему на ладони было написано, прямиком в тюрьму на два долгих несчастливых года.

Исчез Збых, а жизнь дальше без него пошла. Пару раз всего, из тюрьмы на волю вышедшие, слухи о нем доносили. Раз донесли, что убили Збыха в тюрьме, да еще раз принес уголовник один, что ходит мол Збых в шестерках, что плюет мол на него в тюрьме кто хочет - только ни тому ни другому, поверить у нас на улице не могли.

Осталось из шести человек в их семье только трое: мать и двое сестер. Старший брат Збыха давно уже по тюрьмам исчез. Одна сестра была старше Збыха - она и мать их от людей сторонились, и не без причины - обговаривали их мать со всех сторон, что прижила она пятерых без мужа.
Младшая сестра Збышека, Кристина была лицом в мать - красавица, только волосы ее длинные до пояса, как пшеница спелая цветом, были такие же как у Збышека. Расцвела Кристина вдруг, за год один, как подснежник нежный на весну. Пробегала тонкая гибкая, головы всем поворачивая по улице; бежала по вечерам в лучшее платье одевшись в клуб на танцы - как мотылек золотой кружилась забывшись на свету ярком. Как то сразу неожиданно из подростка женщиной став, стала она гулять с солдатами из части, сначала с одним, потом с другим, а потом начали ее видеть с несколькими за раз. Стали солдаты ее поджидать возле дома и пошел скоро о ней слух, что подрабатывает она от них, как вокзальная, по трешке за заход.
Раз летом, я ее встретил с тремя солдатами. Я был один без приятелей и она остановилась поговорить со мной. Солдаты прошли вперед и встали в стороне нетерпеливо оглядываясь на нас. Она всегда была красавица, но сейчас даже дыхание захватывало настолько она стала красива. Глаза у нее светились и все краски так и играли - и глаза, и губы, и все тело ее так и притягивали, так и звали к себе. Я стал спрашивать ее о братьях, но она мало что знала сама, только то, что скоро оба вернуться должны, но это я знал и сам.
Мы стояли замолчав, глядя друг на друга. Что то мне казалось она хочет мне сказать; она придвинулась ко мне и смотрела неотрываясь зелеными глубокими как озера глазами мне прямо в глаза.
Ушло безвозвратно то время, когда забежав к ним, смотрел я как расчесывает она перед обломком зеркала свои золотые волнистые волосы, ловил в этом обломке отраженный на меня смеющийся завораживающий взгляд. Я думал о том, что я всегда должно быть был влюблен в нее. Я хотел сказать ей об этом, глаза ее как будто просили, как будто тянули меня признаться, но язык у меня не поворачивался и я только стоял и смотрел неотрывно ей в глаза. Ее окликнули и дотронувшись рукой до моего плеча, она чуть сжала его и повернувшись побежала к солдатам.

Збых и Витек оба вернулись почти в то же время. Витека не узнать было, так он изменился. Когда забрали его был он пацан, а вернулся здоровенным парнем с уверенными замашками урки. Збышек внешне почти не поменялся, но что то было с ним не так. Пока его не было прижали наших со всех сторон; сначала ребята именем его прикрывались - "вернется мол Збых, плохо вам будет", только на имени одном долго не продержишься, и не одного из наших под гребенку причесали. Теперь, когда Збых вернулся все сразу свои обиды вспомнили, только Збых поменялся совсем. Сила его не пропала - несколько раз пошел он с ребятами порядок наводить, и опять заговорили как разнес он Кольцовку и как побежали от него в повальной драке техникумовские - но пропала в нем ко всему охота и стал он держаться от всех стороной.
Витек зато наоборот, так во все с головой и бросился, где какая заваруха - был он тут как тут, он их обычно и закручивал. Недолго прошло и стал он всеми вокруг крутить - и своими, и ребятами с округи. Со Збыхом теперь, через него только и говорить можно было, он перед всеми его авторитет поддерживал, а по сути решал все и за себя и за него. Когда уж очень туго где нашим становилось, звал он Збыха - тот теперь только его и слушал, и Збышек шел тогда с ребятами и обламывал кости соседним бандам.

Збышек на волю выйдя к нам долго не показывался. От Витека узнали мы, что он вернулся и отсиживается дома, отдыхает после тюрьмы, и что он не хочет чтоб его беспокоили, и зайдет сам когда поправится.

Витек, хотя и старше меня на несколько лет, до того как его забрали был не намного сильнее меня, но теперь набрался он силы и наглости уголовной, и уверенность из него так и перла. Морда у него и раньше была хитрая, и приврать он всегда любил, но теперь у людей с одного взгляда на него так внутри и екало - "смотри с этим парнем в оба".
Он всех уголовных замашек набрался. Я его вечером раз, у реки встретил, и он стал хвастаться как он с еще одним, кадру одну в подъезде темном зажали, и рот ей прикрыв, на стояка поочереди, прямо у дверей ее отдраили. Он повернулся к реке и расстегнувшись стал ссать с откоса в воду. Член у него был в верхней части под головкой утолщенный, в взбухших вкруговую буграх. Я вспомнил разговоры, что блатные перед выходом на коже надрез делали и под кожу втискивали стальные шарики от подшибников, кольцом вкруговую, и заклеивали надрез чтобы зажил.
"Я им когда отхарю, неделю ходить не может", хвастался он. Он в городе кадру нашел - целку, жидовочку. Говорил, что ходит к ней в город по ночам, она всякое с ним делает - горячая как кошка, но до конца пока не дает, бережет целку. В этот раз не даст, говорил он, так откроет он ее ножичком. Он вытащил нож и перехватив его по особенному, на пол-мизинца лезвие оставил. В кабаках смеялся он, теперь если драка начиналась, он так нож перехватывал и всаживал его в мякоть; зарезать так нельзя было, а нож в теле почувствовав, от страха и боли шарахались от него люди в смертном ужасе.

Збышека я встретил только через несколько недель. Ни лицом, ни телом он вроде не изменился, также как раньше, плечи его горизонт перекрывали, но был он поникший какой то, как дуб могучий в засушливое, без капли дождя лето - поникший и запыленный. Он обрадовался мне - "не узнать тебя, как вытянулся" улыбаясь, удивленно качал на меня головой. Но смеха в нем не было, не искрился он жизнью больше, как раньше и у меня от его вида сжалось все внутри странным предчувствием. Он расспросил о родителях и обещал зайти.
Я стоял и смотрел ему вслед как он идет домой, вроде бы такой же ему только принадлежащей походкой, и в то же время такой совершенно - неузнаваемо другой.

Он зашел через несколько дней, поздним вечером и сел с отцом на кухне. Я уже улегся спать и прислушивался к их разговору лежа в кровати через приоткрытую дверь кухни.
"Почки мне отбили" говорил Збых. "Лягавые там заодно с урками работают. Они меня резиновыми дубинками, чтоб без следов, избивали - били, пока кровь изо рта и ушей идти не начинала, а потом тащили в камеру уголовникам на потеху". Началось с того он рассказывал, что неугодил он пахану тамошнему и устроили ему уголовники темную. Только силы его они не учли и помял он их сильно. Наутро, охранка его в вахтерку вызвала. К железной батарее примкнули, и пол дня, с утра до обеда били.
"Ну так и пошло потом, раз от раза" тихо говорил он. "Раз чуть выжил - месяц в госпитале тюремном отходил".
"Ты подлечись и стой от них всех подальше" говорил отец, "не ввязывайся ни во что". "Да, да" соглашался Збых, "только они же меня все равно посадят - куда от них денешься".

Точно он и говорил, пол года еще не прошло, а уже пошел он опять на поджидавшие его два года. Пришили ему ограбление; начали грабить по округе ларьки и показал кто то на него. Збых за эти пол-года поправился и опять стал понемногу в уличную жизнь втягиваться. Не его работа ларьки были, но опять как два года до этого, где какая похуже драка была, имя его поминалось и намозолило имя это участку уши, и нужен был им чтоб его забрать только предлог.
Витек не долго после этого в городе пробыл. Завернулся он в один день и исчез без следа.

По другому пошел у Збыха в тюрьме на этот раз срок. Доходило до нас изредка, что сидит Збых вверху с паханами, по силе своей место себе занял. Выпустили его досрочно по амнистии, через полтора года, и скоро за ним Витек появился. Витек на этот раз мало изменился, только лицом потемнел, по югу говорил работал, но Збыха узнать трудно было. Стал он еще шире чем раньше, налились грудь шея и плечи, как у кашалота сплошной массивной силой, поросла грудь татуированная густой золотистой порослью, и появилась в волосах чуть заметная лысинка.
Был он теперь в непрерывном счастливом хмелю; с утра до ночи, чуть заметно на ногах покачиваясь, по улицам бродил, из кабака в кабак, от лавочки к лавочке, закусывая, выпивая, с рабочими из мастерских шуточками перебрасываясь, и с женщинами заговаривая. Бабы и девки за ним как сумасшедшие вились. Ночевал он и кормился одну ночь у одной, другой день у другой.

Поменялась за эти два года улица. Разворотили сады и огороды и понастроили на их месте новых пятиэтажных домов. Людей новых стало не счесть, не запомнишь кто свой, кто чужой. И компания тоже поменялась. Затесались в нее матерые незнакомые никому уголовники. Половина из наших ребят почти, тоже по колониям и лагерям перебыла и стала из них теперь настоящая уголовная банда. Шума и бузы от них стало меньше, но раньше свои своими были и местных с округи не трогали, а теперь опасно стало - стали их люди обходить.
Я постепенно от компании отделился, мимо проходил и только иногда останавливался с знакомыми ребятами парой слов перекинуться. Но неприятно становилось и это - уголовники как волки глазами общупывали. Счыж перед ними так и вился - он один из всех старых пожалуй только в тюрьме не побывал, и слушок ходил, что стукач он, и не сажают его поэтому. Говорили, что это он Збыха по второму разу пустил, на него настучал.
Я раз проходил мимо них и на ходу ребятам кивнул, но пахан их, уголовник матерый, меня остановил - куда мол идешь, и глазами в меня волчьими впился - "ты с нами не стоишь, . . . - бутылку мне должен принести". Отшутиться пытаясь, я карманы потрепанные наизнанку вывернул - с чего мол?
"Дома найди и принеси" зацедил угрожающе, глазами тяжелыми приковав. Счыж к нему тогда подскочил и на ухо что то шептать стал, и постояв немного он от меня отвернулся. Счыж мне кивнул тогда - шутка мол это, иди гуляй, но шутка она не была, и стал я их с тех пор тоже обходить стороной.

Збых когда появился, они все как пчелиный рой загудели. Гуляли они, по этому случаю, неделю подряд и шуму от них было как в былые времена, но Збых к ним не пристал. Закончилась для них гульба и замаячили они опять на углах угрожающей тенью, а Збых покатился от них прочь, жизнь свою пропивая, от кабака к кабаку.
Хмельной и веселый, вваливался он в их зловещую мрачную стаю, хлопал их дружески по плечам и спинам так что гул шел, тряс смеясь в воздух рукой одной вскинув и катился дальше, беззаботно, без внимания к посеревшему затаившемуся лицу пахана.
Витек к ним тоже не пристал; изредка видели его с ними только, но вес у него среди них был, и когда видели его с ними, стоял он обычно с паханом вместе, как равный.
С появлением Витека начались по округе ограбления - чисто, профессионально сработанные; люди иногда даже и не замечали сразу, что ограбили их: двери не взломаны, ничего не сломано, не побито - только ценности все, да вещи получше исчезли, да денежки припрятанные сплыли. Знали у кого есть и время подбирали точно, и без шума без взлома всегда замки снимали и незаметно выносили.
Было у меня с самого начала подозрение, что это Витека работа; помнился мне давний разговор детский, кого мол ворам почистить не мешало бы - этих самых людей и обчищали - а после одного случая я в этом почти уверился. До появления Витека, Збых обычно на угощение пил, а теперь был он при деньгах и поил всех подряд по улице. Вечером раз Витек меня на улице встретил. Был он подвыпивший и тоскливый. Мы остановились и он начал жаловаться на жизнь: что спивается мол Збых, что сестра его проституткой становится - денег от него не принимает. Он вытащил из кармана пачку купюр и начал мне предлагать - бери сколько надо. Я отказался. "Если нужно, скажи только" говорил он мне.

Неожиданно для всех, вдруг, Збых пить перестал - не то чтобы совсем - приглядевшись видно было, что он выпивший, но не пил он больше весь день подряд и пьяным его больше не было видно. На улице он всем на удивление обьяснял, что женится, что пить он теперь завязал. И точно - месяца не прошло и привел он к себе, в маленькую их квартирку, черноокую, чернобровую, как мать его, как ива гибкую и нежную - красавицу жену.
Выходил он с ней по вечерам под руку, проходил трезвой походкой напоказ по обстроенной заполненной людьми улице, останавливался с местными старожилами. Временами Витек с ними тоже прогуливался - он с одной стороны Збыха, она с другой. Збых даже на работу устроился, но недолго это все продолжалось. Бросил он работу, и как в былое время стал опять из кабака в кабак бродить; первое время по вечерам он ее еще как раньше с работы встречал и гулять с ней выходил, но скоро и это кончилось.
Покатился он по бабам опять и стал пить еще пуще прежнего. Витек за него перед людьми обьяснялся - когда спрашивали, как мол он от такой красавицы по блядям ползает, руками разводил - что мол от человека хотите, сколько можно на том же станке работать - скуку разводить.
Жена от Збыха скоро ушла. Шел он за ней по улице, останавливал ее, про людей забыв на коленях перед ней стоял, но не упросил и стал он с этого времени пить беспробудно.
В рубахе от ворота до ворота расстегнутой, пошатываясь, шел он по улице ни на кого не глядя. Урки на него злобно косились - шел он через них, как будто их бы и не было и расступались они неохотно перед ним.

На лето собирался я с отцом к своим в деревню. Перед отьездом, случайно из окна пивной летней меня увидев, окликнул он меня и равновесие удерживая, из пивной выйдя через дорогу ко мне пошел. Рубаха на нем была белая новая, но настежь до пояса распахнута, пуговицы с мясом выдраны, бусы женские крупные в три ряда с шеи на грудь вытатуированную свисали. Меня за плечи с тротуара к себе притянув, стоя на дороге он прощаться со мной стал. Глаза у него слезами пьяными затуманились и он улыбнувшись рукой их смахнул - не стыдился он теперь ни вида своего ни слез.
"Ну прощай" - он долгим взглядом на меня посмотрел, прижал к себе. и отвернувшись, не оглядываясь через дорогу пошел назад к пивной.
Мне хотелось плакать. Какой то комок подступил к моему горлу, и пока он прощался со мной, не мог я выжать из себя ни слова - только стоял и смотрел на него; и теперь все стоял и смотрел как идет он от меня в кабак. Навсегда закрылась глава в нашей жизни - глава в которой был он мой защитник, мой покровитель, мой идол. На моих глазах падал он в бездонную безвозвратную пропасть, и ничто - ничто знал я, не могло вырвать его из зажавших его мертвыми тисками стен кабака.

Несколькими неделями позже приехала из города в деревню моя мать. Все было в городе по старому рассказывала она. . . Позже вечером однако услышал я случайно из сеней ее тихий приглушенный голос. Я застыл у дверей - "Збышек. . .повесился. . ." услышал я. "Утром на прошлой неделе. На ремне в уборной."
Наступило молчание. "Я не говорила сразу, не хотела чтоб он знал" проговорила она тихо. "На Зареченском кладбище похоронили - где самоубийц хоронят" опять донеслось до меня. "Еще некоторые говорят будто это уголовники его пьяного повесили". Она замолчала. Мой отец не произнес ни слова. Я слышал, как мертвая тишина заполнила комнату, как застыла почувствовав ее моя мать.
Помертвев, немой тенью выскользнув из сеней, я обошел задами двор и прячась от света пошел прочь от деревни. Слова матери, каменными жерновами снова и снова, размалывали меня изнутри и я бежал через темноту от их сдирающей боли. Позади меня, не отпуская хлопала на ветру дверь отхожей, и за ней над дымящейся загаженной черной ямой, качалось на ремне освободившееся от всего тело Збышека.
 
 
 

- 8 -

 

До звенящей пустоты душу изнемозженную в туалет выблевав, разогнувшись наконец, как Иисус Христос с креста сойдя, прохожу я по зарыганному кафельному полу школьного туалета, мимо невменяемого уже повисшего на трубе унитаза Заусенка, через эфемерное колеблющееся пятно двери, наружу - на призывный гул забитого до отказа школьного танцевального зала.
В полутемном коридоре за прикрытой дверью раздевалки распивают контробандой пронесенную водяру. Меня окликают; я подхожу, и со смехом подавляя подкатившуюся опять к горлу тошноту отпиваю из протянутой мне бутылки.
Пробившись через бурлящую толкотню зала, я расстворяюсь в группе однокласников; звуки музыки, шум зала, яркий свет, лица и вскрики опьяневших друзей - все это мелькает передо мной; воронкой кружит засасывает черная безглазая пустота - и провалившись в нее вдруг, без памяти падаю я в безвременную зияющую бездну.

Исчезла текучая устойчивость реального мира, вспышками сознания на короткие мгновения освещается вокруг неустойчивое окружающее и опять замелькав, водоворотом закружившись исчезает в беспамятной пустоте.

Вот просветлело на мгновение сознание и вижу я вдруг себя бегущего в гору, падающего, поднимающегося и опять почти на четвереньках спешащего за такими же падающими шатающимися своими товарищами к стоящему на пригорке у обочины дороги автобусу. Позади меня кричат что то отставшие, пытающиеся поспеть, падающие, еще более пьяные мои приятели. Во весь рот растягивает мне улыбкой рвущийся из меня неудержимый, всего меня охвативший смех. Счастье, невероятное, ни с чем не сравнимое, тотальное, абсолютное счастье заполняет меня. Я поражаюсь ему - там откуда вынесло меня только что на осознанный мой мир, там в той черной безглазой пустоте - я был только что, совершенно, непревзойденно, максимально счастлив. . .

Так не в этом ли бездонном провале, не в этой ли безпамятной пустоте скрывается то к чему стремятся, чего ищет неведая того моя душа? Не зов ли оттуда слышу я, не на зов ли оттуда отзываюсь, когда раз за разом превозмогая отвращение опрокидываю я в себя змеиное зелье? Глоток за глотком все глубже и глубже спускаюсь я в зияющее провалом чрево и не остановиться мне уже пока не достигну я его дна. Но пока сохраняется еще во мне хоть доля сознания, пока прорывается еще формами и цветом через мутную завесу окружающий мир - не достичь мне его; шаг за шагом, глоток за глотком, ползу я слабея вниз по шатким, колодцем смыкающимся скользящим вокруг стенам - пока наконец не рвется вдруг, расспавшись, соединяющая меня с сознанием нить, и не падаю я вниз в безвременный черный провал, и не знаю уже больше ничего.
 

Удушливая, липкая без ветерка ночь. В тяжелом полузабытье бреду по гулким безлюдным улицам к мерцающему как маяк в бредовом мозгу - дому. Невмоготу - как с карусели сойдя колышет крутит все тошной неудержимой мутью - и сложив вдвое, рвется надрывным хрипом, выжатый до слизи желудок. Обрывками пляшут перед глазами события прошедшей ночи.

Вот выскакиваю я из автобуса за пьяным моим товарищем и пытаясь не шататься иду за ним по площади оглядывая сидящих на скамейках женщин. "Блядей!" - одна лишь эта четкая еще мысль управляет им и я поддаюсь ей и удерживая на ней мой пьяный блуждающий разум шарю налитыми глазами по скамьям сквера.
"Все они бляди" повторяет он уже в сотый раз - "нужно только найти с квартирой". Ему кажется, что именно сейчас, в этом пьяном нашем состоянии - наконец добьемся мы этого неизведанного, этого зовущего и неосуществленного еще того.
Несколько раз проходим мы взад и вперед по скверу. Наконец он делает выбор. Им по крайней мере лет по двадцать. Одна из них, крупная красивая блондинка с спадающими на открытую пышную грудь, светлыми как лен волосы; другая темноволосая, скуластая, с колючими глубоко посаженными, как у зверька глазами. Мой друг подсаживается к блондинке.
"Вы девушки кого нибудь ждете? закидывает он с пьяной прямотой. Они переглядываются и блондинка заливается смехом показывая блестящие мелкие зубки. Я стою уставившись на нее, пытаясь не качаться. Блондинка спрашивает сколько нам лет.
"Восемнадцать" выпаливает мой друг заранее подготовленный ответ. Они смеются насмешливо, презрительно. Нам нужно отваливать, но мой друг не сдается.
"Вам еще и шестнадцати нет - детский сад" смеется блондинка. Она попадает почти в точку, но это не смущает моего друга - он делает знак, чтоб я сел.
Я сажусь полубоком со стороны брюнетки, но смотрю на блондинку и прислушиваюсь к болтовне моего друга - он несет совершенную ахинею; блондинка смеется; подзадоренный, он опускает ей на плечо руку; она скидывает ее и смеясь отодвигается; подруга ее между тем вскипает - "что ты с этим молокососом возишься?" раздраженно кидает она ей и резко поднимается со скамьи. "Пошли отсюда" командует она. Подруга поднимается за ней и они идут от нас через сквер.
"Пошли за ними, пошли за ними" подстегивает меня приятель и мы тянемся сзади до тех пор пока они вдруг разом рванувшись не перебегают улицу и не вскакивают в подошедший автобус. Мой друг не обескуражен - "лезбиянки ебаные" говорит он и добавляет - "нужно еще выпить - у меня выпивши подкол идет лучше".

Мы идем к магазину и покупаем пол-литровку. "Нужно еще взять" говорит он когда мы выходим, "потом магазин закроют". Я возражаю что пол-литра хватит, но он не слушает, возвращается к магазину и покупает еще чекушку. Найдя у автомата стакан мы отходим в сторону.
Мы размеряем бутылку на два захода. С трудом я осиливаю первый стакан. Еще по стакану выпить надо, но горло уже обожжено, сузилось и не пускает; водка течет по краям запрокинутого рта по подбородку на рубаху, опять начинает подниматься изнутри тошнота - мучительными мелкими глотками цедим мы из стакана. Наконец бутылка пуста. Мы уже совершенно пьяны, но миссия наша все маячит - все тянет нас куда то на поводу. И опять тащимся мы шатаясь, проваливаясь из окружающего, по темным ночным уже улицам. Мы уже не можем членораздельно разговаривать, но мы все еще сворачиваем за попадающимися навстречу женщинами и тащимся за ними по виляющим темным переулкам.
Наконец мы одни; мы сидим на скамье ночного парка; вокруг ни души, уже поздняя ночь. Мы оба приходим в себя должно быть в то же время. Меня переполняет страшная усталость. Я поднимаюсь.
"Подожди" говорит мой приятель. В руках у него чекушка. Я мотаю головой, но он держит меня -"надо ее кончить", говорит он.
"Где стакан?" мычу я - он нес с собой стакан которым мы распивали пол-литра. Он шарит по карманам плаща, но стакана нет. Надо пить из горла. Я беру чекушку и прижав ее к губам и запрокинув голову, глотаю сожженым непускающим горлом.
Чекушка наполовину пуста. Я передаю ее ему и не дожидаясь, повернувшись иду домой.

Сон не приносит облегчения - ожившая непроглазная тошнота заполняет его, и нет от нее ни минуты спасения.
К утру наконец, охватывает забытье, но и оно заполнено мутной тошнотой. Ночь и день - я чувствую, что я гасну как упавшая из костра искра; а наяву отравой сочится по жилам кровь - наяву отрава и болезнь . . .
Раннее утро - странная равнодушная пустота, я чувствую что я слабею - нет уже воли противиться ни слабости, ни болезни, ни впитавшейся в меня заполнившей меня отраве.
И тогда, непонятно почему, через гасящее все бессилие, я встаю и как улитка по забору рукой цепляясь ползу из дому по тыще раз исхоженной и избеганной улочке вниз к реке. Что то как бы оборвавшись внутри бьется камнем по вискам заставляя меня двигаться еще медленней, еще осторожней.
Вдруг вспоминаю я что вот так же перед смертью своей шел по двору вернувшийся из госпиталя больной раком Валигжан и одновременно безразлично, совсем как не о себе, понимаю, что это умирать я иду из последних сил к реке. . .
Еще вот только отойти от дороги немного, и тогда - с какой-то облегченной радостью мелькает в измученном мозгу - уже отсюда никуда, и можно лечь на землю и забыться. . .

Что то незначительно-посторонее, но навязчивое, назойливыми всплесками начинает толкаться в мое затухшее безразличное сознание. Я делаю усилие избавиться от него, удержаться в моем отчудившемся от всего мире, но происходящее уже проникло в меня и с отчуждением еще, очнувшись, мое сознание уже следует за ним.
Кучка ребят подростков мечется взад и вперед подо мной возле причала. Я знаю их; это ребята из соседнего двора, на несколько лет младше меня. Очнувшейся памятью я вспоминаю, что на протяжении последнего часа они ныряли с причала и проплыв по реке и выскочив из воды ниже по течению, бежали назад к причалу и отогревшись прыгали опять в воду. Но теперь им не до купания. Они бегают взад и вперед и кричат зовут кого то.
К ним присоединяются взрослые, кто то бежит вверх мимо меня к улице, крича что то на ходу. Я улавливаю только одно слово - "утонул". Кто то утонул понимаю я - "кто бы мог это быть?", спрашиваю я себя, вглядываясь в ребят.

Откуда то появляется молодая девушка, она бежит в сторону ребят по нижней набережной. У нее округлая женственная фигура; плавно, притягивая взгляд играют на бегу, под дешевым ситцевым платьем, полные выпуклые ягодицы. Я знаю ее - еще с детства у нее эти округлые плавные формы.
Она симпатична, но прячется от ребят. Мне кажется я угадываю отчего. Приросло к ней несколько лет назад обидное прозвище, и до сих пор ходит она опустив глаза. Вышло с ней, что на запах их сучки, со всей округи кобелей под домом их набралось и притянутый на запах в одежу ей впитавшийся, напрыгнул один громадный кобель на нее и к стенке привалив задрочился в нее под смех окруживших их детей и подростков. Рычал на нее кобель, не давая двинуться и давилась жестоким смехом детвора - пока не отогнала, из дома выскочив от нее кобеля соседка. В слезах, от стыда красная, домой она убежала, а прозвище уже заполоскалось ей вслед - "собачья невеста".

Теперь она забыла обо всем - об прозвище, об людях, о тех кто казалось ей все смеется над ней вспоминая постыдный ей случай. Она бросается к ребятам, потом к лежащей на берегу одеже брата, потом бежит вниз по реке смотря на воду, поворачивается, бежит обратно. Я всматриваюсь в ее круглое побелевшее от страха лицо.
Соседний парень пробегает мимо меня. "Толик утонул", кричит он мне возбужденно, сбегая с откоса, на ходу оглядываясь на меня. На лице у него странная восторженная улыбка, какая приходит иногда при столкновениях с чьей то смертью.
Я знаю уже и сам кто утонул. Я смотрю на его сестру - как мечется она по берегу с широко открытыми побелевшими глазами с отвалившимся умоляющим ртом. Она бежит в одну сторону, останавливается, зовет - ждет застыв, и снова бежит по реке и зовет опять негромким отчаянным голосом. Она совершенно вне себя.
"Как" - думаю я, "как сможет она сказать это матери?" Мать ее вдова. Всем известно, что вокруг сына вся ее жизнь построена; на смех всем ребятам мать его за ним бегает - уберечь от всего пытается.
Вдруг она застывает. Я вижу, как еще больший ужас еще более страшное отчаяние охватывают ее. Я знаю, что она вспомнила о матери. Ужас и отчаяние эти, передаются окружающим людям, встряхивают их, заставляют их действовать. Кто то подходит к ней, обхватывает ее, держит ее; другие люди идут вниз по реке и раздевшись входят в воду и держась за руки медленно поднимаются против течения прощупывая ногами реку. Но река слишком велика. "Водолазов нужно" слышу я все чаще и чаще повторяющиеся слова.

Я вспоминаю как несколько лет назад вытаскивают водолазы здесь почти рядом зацепившегося за что то, застрявшего на дне утопленника; посиневший, вздутый, с белеющими пятнами разлагающегося мяса лежит он на боку - глазницы, рот и все складки тела забиты густым черным илом; мухи роем гудят вокруг; от тяжелого гниющего запаха невозможно находиться близко. Целый день лежит он так на набережной без никого. Я вспоминаю как к концу дня к нему подводят двух женщин. Они держатся друг за друга. Их подводят вплотную к трупу; немые, застывшие они жмутся друг к другу, пока переворачивают труп выискивая особые отметки на теле. Их уводят, но отчаяние их, их ужас передаются нам - мы не можем больше наблюдать и идем скорее от реки, подальше от цепляющегося за нас утопленника.
 

Появляются водолазы; уже слишком поздно - даже если они найдут его, его не спасти, но они спускаются в воду и исчезнув в ней, медленно переступая свинцовыми подошвами и выпуская за собой бурлящие пузыри воздуха, прочесывают дно реки.
Состояние случившегося несчастья, захлестнувшее перед этим людей, отпускает теперь толпу, и все теперь с интересом наблюдают за работой водолазов. Забытая всеми, стоит застыв, прижимая к себе одежду брата, "собачья невеста".

Я знаю что он мертв. Двумя неделями позже, далеко вниз по реке, выбросит на берег труп ее брата. Но еще до этого, несколько раз, будут они с матерью ездить смотреть на выловленные из реки труппы утопленников. Я не знаю еще этого не случившегося еще будущего, но я знаю что он мертв, и вижу уже как стоят они прижавшись друг к другу над раздувшимся посиневшим трупом.

Тоскливая непереносимая горечь заполняет меня. Я чувствую, что его смерть связана со мной. Непроницаемое, непонятное устройство мира вдруг на мгновение освещается передо мной - я знаю что он умер вместо меня. Поднявшись на подкашивающиеся ватные ноги я иду от реки.

 

- 9 -

 

Весна была в самом разгаре. Она нахлынула на промерзлый сибирский край и затопила его ошалелым потоком красок. Никогда до этого не видел я ничего этому подобного. Казалось, что прямо на глазах поднимается из земли буйная, росой сверкающая трава, и рвутся вверх зеленым хрустом кусты и деревья.
Никогда до этого не видел я траву зеленее, крепче, сочнее и выше - до пояса лесом густым стояла она колышась вдоль берегов. Никогда до этого не видел я таких сказочно полыхающих, буйных как огонь цветов - все будто омыто было, солнечным, прозрачным как роса дождем - но лучше, в тыщу раз лучше. . .

Река, могучим потоком, несла нас мимо этого мира, мимо сдерживающих ее необьятную ширину, уходящих под небо великанов холмов.
На тыщи километров уходила по обеим сторонам реки нетронутая тайга. Временами теперь только, раз или два на день, показывались по берегам маленькие вросшие в лес деревушки. Жили эти деревушки своей собственной жизнью - раз или два в неделю останавливался у причала буксир или пассажирский катер - сгружались на берег припасы для единственного магазина, почта, газеты, да иногда поднимался на борт редкий пассажир. Деревни эти за исключением причала этого, да неуверенной пробирающейся между болот к большаку песчаной дороги, были полностью отделены от остального цивилизованного мира, и жили по своим собственным таежным законам.

Мы проплывали мимо, вглядываясь в почерневшие бревенчатые избушки, приглядываясь и прислушиваясь к нечетким неторопливым звукам деревни. Иногда вставали вдруг как призраки, безмолвные загадочно покинутые деревни. Ни звука из них не неслось, но не только поэтому видно сразу было, что покинуты они - что то еще такое странное, отчужденное и потерянное было в них, такое что замолкнув насторожившись, проплывали мы безшумно мимо, пока не исчезали они полностью навсегда за изгибом реки.

Временами мы издалека, за километр еще, увидев деревушку, гребли изо всех сил и причалив ниже по течению, шли обувшись в деревню - частью из любопытства, частью надеясь докупить чего нибудь свежего из еды. Но негостеприимны и неприглядны были эти деревушки: вонючей рекой во всю ширину улиц текла просочившись из под высоких плотных заборов, густая навозная жижа, ничего из свежих продуктов не продавали в магазинах, и по деревне пройдя, шли мы назад под подозрительнымми взглядами вышедших к заборам, в серых одинаковых ватниках мужчин и женщин, по занавоженной улице вниз к реке, к привязанному в укромном месте плоту.
Люди редко здоровались - отводили слегка глаза в сторону, показывая что не хотят заговаривать и назад их в нас опять всверляли - подозрительный народ бывшие лагерные да выселенные. Детвора только прицепившись шла с интересом за нами до самой реки, и уставившись как на цирк, смотрела на наш плот; да молодые девчата вперялись в нас загоревшимися, не прячущими примитивной заинтересованности взглядами.

Время от времени мы подгребали выправляя плот на основное течение, но в основном мы лежали у весел, каждый на своей неширокой настеленной над бревнами доске и лежа так смотрели на плывущий мимо под плеск воды, слившийся с нами мир.
Изредка, завидящий нас издали пароход менял курс и подойдя ближе и рассмотрев нас испускал удивленный гудок, и мы махали назад на вышедших к борту, удивляющихся махающих, и кричащих что то людей. Иногда идущий вниз буксир снижал скорость и подходил к плоту; разглядев нас, с него спрашивали не нужно ли чего и куда мы плывем и откуда, но события эти случались редко, раз в несколько дней - занимали не больше минуты, и исчезали из памяти вместе с шумом мотора, а мы растворялись опять в окружившем нас нетронутом мире.

Буксир показался снизу по течению и заметив нас видно, поменял направление чтобы пройти мимо нас.
Парень у руля с ошалелой во весь рот улыбкой махал нам из кабины и от восторга вытягивал раз за разом длинный на всю реку гудок. Мы замахали ему обратно руками - также как и он, зараженные его дурацкой радостью - по идиотски, во всю рожу, улыбаясь ему назад.
Буксир развернулся и подойдя к нам сбавил обороты. Парень передав кому то видно руль выскочил к борту и стал нас разглядывать. Мы помахали ему; он недоуменно крутил головой и пожимал плечами разглядывая нас и наш малюсенький на четыре бревна плот.
"Выпить хотите?" закричал он нам. "У нас водка ящиками, только закуски нет". Глаза его скользнули по подвязанной к середине плота приподнятой от воды доске на которой башней поднимались сложенные на ней укрытые от плеса буханки хлеба.
"Хлебушком бы закусить" крикнул он загоревшись. "Давайте ребята одну буханку, мы пришвартуемся - сколько хотите можете пить".
"Давай, ладно . . ." закричали мы переглянувшись. Буксир подошел ближе и парень размахнувшись бросил канат. Привязав плот мы махнули ему и развернувшись опять, буксир стал осторожно тянуть нас к берегу. Мы встали в тихой затоке и подтянув плот вскарабкались на буксир.
"Валера" представился он пожимая нам руки. "За капитана я здесь - замещаю" не стесняясь пускал в глаза пыль. Мы прошли за ним в кабину. Человек семь мужиков сидело на лавках вокруг длинного на всю почти кабину стола. В дальнем конце стола в голове его сидела покачиваясь на стуле молодая нечесанная, с запитым лицом баба, и тянула похабную блатную песню. В кабине было накурено и душно, но дверь держали закрытой для тепла.
"Подвинься", Валера пихнул с лавки сидящего сбоку мужичка и тот чуть не упав поднялся сразу и хмуро, без слов пересел.
Мы сели; на столе только и было, что две полупыстые бутылки водки, стаканы, да миска с раскисшими огурцами. Видно было, что пьют мужички уже давно - не день и не два.
"Ребята вот на плоту из города плывут" говорил Валера здоровенному как кашалот, пожилому уже дяде, сидевшему рядом со мной. "Ты говоришь холодно из кабины выйти, а они гляди босиком в воде все время" говорил он.
"Не холодно ногам то?" в изумлении, самому себе не веря, спрашивал он уставившись вниз на наши босые ноги.
Ноги наши, привыкшие за несколько недель к заплескивающей их постоянно ледяной воде, в теплоте кабины разгорались теперь приятным полыхающим жаром.
От буханки ломтями тонкими откроив, разлили. Водка огнем по жилам к голове побежала. "Наливайте себе еще ребята, наливайте" приглашал Валера, доставая новые бутылки.
"Откуда вы сами, из мест каких" спрашивал меня здоровый дядя и выпив кивал на меня головой принюхиваясь тягуче к корочке хлеба. В голове у меня начинал подниматься приятный мутный шум, первый признак, что начала доходить до меня водочка, первые наметки кайфа.
Мы выпили еще по стакану и казалось уже, что всегда так и сидели мы с мужичками всю нашу жизнь в этой кабинке. Искоса через стол я взглядывал на сидевшую там женщину. Она только что выпила и разглядывая нас, качалась, в стол ногами упершись, взад и вперед на стуле.
"Не светила бы ты так", недовольно, голос сдерживая буркнул ей Валера.
"А тебе, что пизду мою жалко?" во весь голос, как будто ждала только, понеслась она на него. "Начальник большой ты уж очень стал, а как вот я Пашеньке скажу" куражась над ним, голосом вкрадчивым теперь, ехидным - "что ты меня, пока его не было, ебал здесь, так он с тебя начальничек живьем шкурку спустит". Она залилась пьяным насмешливым смехом. Валера глянул на нее бешено, но смолчал и под затаенные ухмылки мужичков поднявшись - наружу вышел.
Угол стола закрывал от меня нижнюю часть тела женщины, но когда откидывалась она качаясь назад, показывались над столом полные круглые колени, и на мгновение виднелась за ними, под поднявшейся рубахой, обнажившаяся часть живота и голые смуглые бедра.
Видно подсознательно, захваченный движением этих играющих, прячущихся под столом голых ног, вытянул я шею глубже увидеть пытаясь - потому что, взгляд мой проследив, выгнула она вдруг себя над столом похабным как в ебле движением, и в глаза мне усмехаясь, колени распахнув, открыла на меня матовый налитый живот и вспухнувшее под ним, крупное, между темными сбитыми курчавыми волосами - тлеющее теплотой гнездо.
"Эх не могу трусов носить, когда мужички вокруг" хохотнула она. "Живот не дает, на шестом месяце уже - трусы сами сползают". Она смеясь к стакану потянулась. "Ну этому уж точно пьянчугой быть, не просыхаю я с ним" и откинувшись опрокинула в себя стакан и не выдохнув даже взяла сразу с высокой ноты и потянула отчаянную блатную песню.

Приятным шумом уже гудело в голове и через этот гул вливался в меня ее пьяноватый высокий голос. Смешивался он с водкой, с дымом папирос, с задубленными пропитыми лицами мужиков, и через все пройдя, лился мне в душу грубой матерщиной, удалой отрешеностью и саднящей сердце тоской. Не отрываясь от ее лица, слушал я как вся песне отдавшись, кричит она ее внадрыв - не для нас, не для мужиков, и не для себя самой даже, а потому, что песней ее только и существовала эта кабина, мужики, буксир - да и вся ее отрешившаяся от всего жизнь.
И уже перестал существовать оставшийся за стенами кабины захватывающей красоты мир и через закопченные ее окна холодным и неуютным казался он моему размягченному расслабившемуся телу, и вот так же безвыходно, как мужички вокруг меня, хотелось всегда сидеть в кабине, пить горькую нутро обжигающую водку, и опьянев, слушать в песню уйдя высокий неприкаянный бабий голос.

"Садись ко мне поближе" позвала она меня передохнув - "выпьем вместе", Я пересел на свободный возле нее конец лавки и стараясь не смотреть на ее голое притягивающее меня тело налил ей и себе по стаканам. Чокнувшись мы выпили и она опять затянула негромко, глядя на меня в упор.
Облокотившись локтями на стол, расслабленный теплом кабины, горячей огнем бегущей по жилам водкой, и жаркой призывной теплотой сидящей рядом со мной женщины - я растворился в маленьком мирке кабины, в ее поглощающей теплоте, в переполнившей меня истомой песне.
А она уже, ногу белую из сапога резинового вытянув, перед собой любуясь на нее во все стороны повертела, и под столом между колен у меня просунув, пальцами наглыми, нежными, нащупывать надавливать стала. И уже другим жаром по мне прокатилось, и краской пылающей лицо залило, и уже потянулась под столом моя рука и нащупав, ласкала упругую колдовскую мяготь ее икры, блуждала по ней, по коленям, по горячим зовущим бедрам.
"Дала бы я тебе", ко мне над столом придвинувшись, горячими губами зацветшими на меня задышала, "да прибьет он тебя". Но по мне уже пламенем разгоревшись полыхало, уже ничего не существовало для меня кроме губ ее близких открытых, ничего уже не чувствовал я кроме дыхания ее горячего, кроме тела ее под рукой моей скользящего - все перекрыло охватившее меня всего желание.
"Плевать мне на него" рот недобро кривя, к губам ее через стол склоняясь, говорил я ей. Краем глаза однако, отметил я, как опять поднялся с лавки Валера, как недобро искоса на нас взглядывая вышел из кабины, опять вернулся и по кабине помявшись, решился видно и сзади над другом моим навис. Неясная видно и ему ситуация была, потому что сдерживая себя, из бутылки нам с другом моим по стаканам налил и голосом извиняющимся, но настойчивым выкроил - "ну вот выпейте ребята на дорогу и езжайте - нам пора уже, заводить буду".
Только зазвать он нас зазвал легко, а выставить не так просто оказалось. "Какого . . . ты их гонишь", она сразу на него кинулась. "Что тебе водки казенной жалко".
"Чего торопиться, успеем - все где стоять то", поддержал ее здоровенный дядя.
Но Валере порядок наводить не в первой видно было. "Ты помощник капитана или я" - глазами побелевшими бешеными на него уставился. Дядя здоровый сразу сник и от Валериных глаз в стол уткнулся.
"Попили, погуляли ребята и хватит, отваливайте", голосом в тишину наступившую упер подобравшись.
Я не поднимался прикидывая, Как паутиной цепкой притягивало меня к этой беременной бабе и двое нас было, а мужички как бревна сидели. Только друг мой иначе все это дело оценил. С бешенством прорвавшимся, что приходится ему от тепла, не допив еще, из за меня раньше времени на холод опять идти, со скамьи он поднялся. "Посидим еще", чувствуя уже что никуда не денешься попытался я его остановить, но он в бешенстве ухватив мне железными пальцами плечо, рванул вверх. "Пошли уже к матери. . ." выругался он. Злость свою на мне не растратив грабанул он со стола остаки хлеба и сквозь зубы матерясь, ни на кого не глядя к дверям пошел.
Я поднялся за ним. "А оставался бы", усмехнулась она на меня ногой голой поигрывая. Я улыбнулся криво и не торопясь, на Валеру нагло усмехаясь, через распахнутую дверь вышел.

Вечерело уже. Холодным ветерком рябило в сизых сумерках по реке. Притянув плот, перегнувшись с борта мы спрыгнули вниз. Неудержав равновесие, под злой насмешливый смех моего друга, я упал на четвереньки, руками между бревнами в холодную воду.
"Выгребай", заорал он хватая весло. Яростно ударяя веслами, друг другу не уступая, загребли мы разгоняя плот, из стоячей воды на выход - выводя подальше от несущейся пеной по камням волны. "Спасибо мне скажи", бешено откидываясь всем телом рвал он весло - "намылил бы он тебя за эту блядь брюхатую".
"Ты за меня не боись, ты бы не струхнул, мы бы его взяли", так же бешено, озверев от досады и от его попыток закрутить плот орал я. "Хуя бы ты его взял, ты у этого боцмана ручищи видел", поливал он.

Буксир снялся с якоря и развернувшись стал нагонять нас.
"Как бы он нас не смял" мелькнуло у меня в голове. Видно у друга моего та же мысль мелькнула, потому что замолкнув еще бешеней загреб он веслом; во всю силу нашу гнали мы теперь плот, дороги не уступая, на выход из протоки стараясь упредить нагоняющий нас буксир.
На самом выходе уже он достиг нас и качнув волной прошел рядом и развернулся вверх по течению.
"Эх мамочка, эх мамочка, ну до чего же ты была права" - с шумом мотора мешаясь, неслась с него над рекой, отрешенная бабья песня.

 

- 10 -

 

До двадцати лет силы нет - не будет, до тридцати лет ума нет - не будет, до сорока лет жены нет - не будет, до пятидесяти лет . . .

Гудит в теле молодецком силушка, наружу выплескивается, разгуляться просит, плечами широкими в кабаки ломится. Вино ли, пиво ли или брага, либо белая горячая - льется нам все в глотку, как вода сахарная, легко с удовольствием - дурит голову весельем беззаботным, на подвиги поднимает.

"Пить уметь, наука не простая - ум нужен", с расстановочкой капитан лекцию нам читает. Четверо нас за столом: я, двое моих друзей лейтенантов, у которых загостился я уже не первую неделю, да капитан их проспиртованный, задубевший.
"Пить разборчиво надо, с закусочкой - не мешая - чтоб не мутило, чтоб голова не болела, чтоб с похмелки сразу в сердце заиграло", говорит он, на конька своего сев, с выражением - как стихи читает.
Смеемся мы с него, спорим весело - "что разбирать, когда душа просит - главное кайф словить".

Не берет меня сегодня. Бутылка за бутылкой пустеет, а в голове все нету желанного шума хмельного, душа ненасытная все жаждой мучится.
"А как вот выкатил бы ты портвейна бадью" через шум, гам и дым табачный разносится под настроение по набитому битком залу ресторана, хриплая разудалая песня.
На баб разговор переходит. Капитан женат; держит его жена в кулаке, боится он ее больше чем начальство - только и есть ему от нее воля, что с офицерами поддать слегка - даже выпить по настоящему ему от нее не полагается.
Тянет его с выпивки на молодых баб - масляными глазками, осторожность забыв, шарит он по соседним столикам, глазами искоса вниз под юбки норовит. Лейтенанты его над ним шухерят - "какую хочешь?" спрашивают - "мы тебе любую уломаем".
Граци так таки любую уломать может, со всего ресторана к нему бабьи глаза тянутся.
"Хочешь вот эту беленькую, или вот ту грудастую?" заставляют его через столы на женщин в упор смотреть.
Капитан смущен и отнекивается испуганно. Случай его всем хорошо известен. В шутку ребята с ним все это с девками проделывают. Боится капитан жены как огня, боится даже и подумать о таком - как вдруг его любезная узнает; а она то узнает, обязательно все узнает - опытом своим он это выучил и нет на свете такой силы, чтоб у капитана об ней память забылась. И хочется ему, как говорится, и колется.
Граци на баб не смотрит, ему от них отбоя нету, но второй мой товарищ уже присмотрел кого то.
Я вокруг смотрю, на окружающих женщин; некоторые из них ничего - но перед глазами уже всплывает заслонив всех, румяная, широкобедрая, розовая вся - как в мыслях я ее про себя называю - деревенская моя красавица. Она из небольшого поселка неподалеку. Не видел я ее уже несколько дней, с ночи последней, жаркой, а обещал тогда на другой же день заехать.
От воспоминания горячая волна по телу прокатывается, Я забываюсь, думая как завтра же поеду к ней навестить.
Граци еще бутылку заказывает. Пьем мы с ним одна в одну. Он все перепить меня хочет. За зиму эту, говорит, он цистерну наверное выпил.
"Цистерну выпил, и пол городка переебал", с восхищенной завистью капитан любимца своего по спине хлопает. "Гордость вооруженных сил" смеется он.
"Тебе меня не перепить" подзадориваю я Граци, "в меня сегодня как вода льется; я тебя под стол уложу. . ."
Капитан с другом моим вторым пропускать понемногу начинают. Капитан и пьян вроде и не пьян - разобрать нельзя. Сидит ровно не шатается, но видно все же окосел уже - похабные анекдоты без остановки, без разбора клеит, и язык тоже заплетаться начинает уже. Мы его не слушаем. Второй наш товарищ отсаживается к троим кадрам через пару столиков от нас. Их сначала четверо там было краль, но одна снялась уже - подкололся кто то.
"Которую из них возьмет", спорим мы о нем в шутку. Я про себя думаю, что у него подкол всегда слабо получался - легкости у него с женщинами не было - но он ничего, зацепился; им за столик новый графин понесли - его угощение. Он нас через столы жестами зовет, но мы отмахиваемся, капитана к ним толкаем. Только капитан не идет, к стулу прирос - "не по мне" отнекивается, "молодяшки - детский сад". Он уже налакался прилично; к тютельке подходит - обалдел, скороговоркой непонятной ахинею какую-то нерестит - Граци за рукав тянет, чтоб слушал его.
"Да пошел ты. . ." Граци его по матушке посылает. "Иди вот им расскажи, я слышал уже". Он поворачивает его со стулом вместе в сторону девок и в спину подталкивает чтоб встал. Капитан со стула поднимается обиженно - "ах ты сукин сын" говорит, "я к тебе как к сыну родному, а ты мне. . . - Я тебе что? Хамло ты, сукин сын . . . Завтра чтоб в шесть на смене был; я тебя выучу. . .".
"Иди, иди уже, а то жене скажу" отмахивается от него Граци.
Мы от него отворачиваемся, но он еще долго стоит над нами слегка покачиваясь и бубнит - "ну погоди у меня сукин сын, погоди". Наконец он поворачивается и идет между столиками к выходу.
"Забудет?" спрашиваю я Граци. Тот смеется, "да хер с ним, за наш счет пьет" и добавляет, "он это с пьяна, он так мужик свой". Мы опять выпиваем. Бутылка снова пуста. У меня уже в голове шумит, но все нехватает еще чего то, все еще зовет, просится; как в бочку бездонную, без толку в глотку водка льется.
"Хорошо идет", Граци говорит, "еще возьмем?" Я киваю - "закуски бы неплохо". На тарелках у нас уже выскоблено.
Официантка бутылку приносит, но горячее нести отказывается - "закрываем уже скоро" говорит, "кончилось уже все, закругляйтесь".
"Ты хоть чего принеси", Граци ей улыбается, как обещает что, и она тает сразу". "Ладно" говорит - "подождите".
Я головой качаю - "с тобой ходить никуда нельзя, они все на тебя только и вешаются".
"Это все форма офицерская" смеется он. "Здесь у них это религиозный культ".
Это правда, но не в форме одной дело, это они на него клюют. На минуту мне завистно немного становится, но я вспоминаю свой недавний список и успокаиваюсь.
Друг наш исчезает незаметно с девицами - либо пьяны му уже и не замечаем ничего. Мы пьем до самого закрытия. Закуски нам официантка так и не приносит. Мы выходим одни из последних; мы уже как следует пьяны, но держимся. Пошатываясь слегка, но себя контролируя, виду друг другу не подавая, идем мы пехом к офицерскому жилому блоку.
Во мне водка еще не перебродила, играет, на подвиги тянет. "Может еще куда?" предлагаю я, но он отказывается - "на смену завтра утром надо, я поспать должен". "Ладно" киваю я.

Вход в их квартиру через общую кухню. Открыв дверь, в темноте мы проходим через коридор, к маленькой их комнате, где стоят их две кровати и моя раскладушка. Они вдвоем занимают эту комнату, а две другие занимает дубоватый, лет тридцати капитан, с женой. Кухня у них общая и туалет тоже. Лейтенантов, соседей своих, а Граци особенно, капитан ненавидит лютой ненавистью, не раз на них начальству жалобы писал. Жена его тоже враждебно себя с ними ведет. Когда они въехали в квартиру, стала она Граци глазки строить, но он ее проигнорировал - с тех пор пошла у них холодная война.

Мы тихо, чтобы не разбудить никого пробираемся к их комнате. За дверью скрипит, ворохается что то негромко, постанывает слегка, похрюкивает. Мы дверь открываем и все сразу стихает. Граци по стене пошарив, свет зажигает.
С кровати друга нашего, две головы на нас смотрят. Он одну из этих девиц подобрал так таки - пухленькую, с розовым поросячьим рыльцем вверх вздернутым.
"На вкус и цвет товарища нет", думаю я.
"Извини, извини" Граци ему говорит, "я потушу сейчас, только кровать расстелю".
Мы раздеваемся в темноте и ложимся. Глаза привыкают и сквозь неразборчивую темноту, засыпая, наблюдаю я как друг мой влезает на нее и начинает работать.
"Эта свинка ничего - подкидывает" заставляет меня улыбнуться в темноте сонная мысль и я засыпаю.

Я просыпаюсь от скрипнувших пружин. Только только начинает светать. Еще ночь фактически, но свет уже просочился откуда то и в комнате все явственно. Это она меня разбудила; она не спит уже, лежит и смотрит на меня хитро как то, маленькими, точно как у свинки, круглыми, бледно голубенькими глазками. Ну точно она выгдядит, как белая холеная свинка.
Мне смешно с нее; пряча смешок, я улыбаюсь ей и отвожу глаза. Ее голая нога свисает отбросив одеяло с узкой кровати. Нога у нее белая, налитая плотной круглой упругостью - я поражаюсь ее обрубленной ядренной несложности; глаза мои проскальзывают по выступающим под одеялом формам ее тела - я чувствую как во мне поднимается желание.
Безсознательно я взглядываю на своего друга - он лежит отвернувшись, похрапывая. Она заметила мой взгляд и хитро заговоршнически улыбается. На лицах у нас появляются одинаковые вороватые улыбки . . .
Просвечивая короткой тонкой комбинашкой, она сползает с кровати и на цыпочках, улыбаясь оглянувшись на меня идет к двери - зовущая потная дорожка делит на две светящиеся половинки ее развалком вздрагивающую корму; приоткрыв дверь она оборачивается и взглядывает на меня.
Так же тихо, взглянув на спящих, я встаю и иду за ней; подушка Граци в засохшей блевотине, он спит с широко открытым ртом. Комичность ситуации вдруг застигает меня - я давлюсь от едва сдерживаемого смеха.
Она осторожно затворяет за мной дверь. На цыпочках мы проскальзываем к туалету и запираемся. Я смотрю на нее прислонившись к двери, недвигаясь; она наступает на меня хихикая, дотрагивается до меня грудью, обтирается об меня. Я притягиваю ее к себе; насмешливо улыбаясь в глаза друг другу, мы сползаем по стенке вниз на пол.
"Скотоложество какое-то?" проскальзываем у меня в голове шальная, до дурости веселая мысль - "чертова свинка!" . . .

Я возвращаюсь назад первый. Граци не спит. "Ты как, живой?" спрашивает он, проскальзывая глазами по моей постели. Глаза его переходят опять на дверь из которой на цыпочках с довольной улыбкой крадется свинка. Он взглядывает на нее, потом на меня, потом снова на нее.
"Вот блядь. . ." говорит он в изумлении. Маленькая проворная свинка хитро улыбается. Она вползает назад под одеяло к нашему другу; он не просыпается.

Мы тихо одеваемся и собрав постели выходим из комнаты. Нам нужно опохмелиться.

 

- 11 -

 

Полились из стаканов дни недели хмельные - как вода из решета, без счета вразбрызг - от пьянки к пьянке, от забытья к забытью.

Где когда, нашел я своих новых приятелей, где когда - растерял старых друзей и подруг. В тумане памяти зыбком качаются обрывки расплескавшихся дней.

Льется по моим жилам змеиная кровь и не чувствую я боли. Кровь по лицу стекает, по одежде, пятнами черными кричит на сверкающем чистом снегу. Раз за разом, крови жаждя, бросаюсь я иступленно на ненавистного мне обидчика - не ощущая его ударов, не чувствуя ни боли ни страха.

Незаметно для себя попал я под змеиную власть. Незримо для меня льется по моим жилам холодная змеиная кровь. Но велико его царство и не удержать ему всех. Не полна еще его власть надо мной. Крутит и его как и всех, карусель времени и не знает он, что ждет впереди. Власть его, как власть любого владыки, не может задушить все и не может править безгранично над теми, кто жаждет ее избавления. Не всегда владеет он моей душой и когда не сковывает меня его змеиный взгляд, легким свободным шагом хожу я по земле.
Бурлит тогда в жилах горячая красная кровь, ищет тогда разгоревшееся сердце потерянный в глубинах его, скрытый от моих глаз образ - его найти я пытаюсь тогда, вглядываясь в проходящих мимо женщин, его ищу я тогда в их объятиях - образ ее - единственной, созданной для меня женщины.
Но все дальше и дальше отодвигается он от меня - тускнеет за бечувственными пьяными прикосновениями, мутнеет по стенкам запотевших стаканов. Не прошел ли я мимо нее не взглянув, не пробрел ли шатаясь, в икоте пьяной, не узнав?

И опять льется по стаканам вино, выплескивается через края хмельным буйным весельем.

Отчего же вдруг тоска сердце тисками сжала, отчего потемнело на душе вдруг?

За окном пыль столбом кружится, несется, обрывками прошлого мелькая, через двор до мозолей людьми затертый, прямо мне в душу. И по сердцу резанув, обнаженное, проявилось вдруг из памяти лоскута скрытого, как сидела она руки к груди прижав на моросящем дожде, не надеясь уже, не ожидая меня уже, а за спиной ее выплескивалась из окон, ни о ком и ни о чем не тоскующая, молодая разгульная пьянка.

Ржут чему то рядом хмельные мои приятели, друг друга не слушая себя перекрикивают, вторят им смехом пьяные гуляющие с нами девки, а я в стакан уставившись, от тоски и боли окаменев, вижу как повернула она ко мне тогда голову, как в глаза мои пьяные долгим взглядом поглядела, и отвернулась молча, и сжалась застыв, исчезнув в обнявшей ее проглотившей ее темноте.

Полыхнул тогда на меня из окон призывный разгульный зов, и как мотылек ослепленный, ни тоски не почувствовав, ни боли, без сомнений, на секунду лишь опечалившись чему то, навсегда, безвозвратно шагнул я от нее назад, на призывный змеиный зов, как будто тыщи таких вот раз ждали меня еще впереди в моей жизни.

Эх тоска - отрава бесцветная - откуда ты, не место тебе здесь, не время тебе еще. Головой затряс ее стряхивая, по сторонам глазами цепляясь огляделся: напротив меня радость пьяная качается - зубами стальными, на место выбитых вставленными, на бутылку водки скалится; сбоку - цыганским горлом, глазами блудливыми, наглыми зазывает, грудями танцующими по столу хохочет; справа - от приятеля моего отодвигаясь, от жадности его торопливой клейкой ко мне придвигается, плечом к плечу моему приваливается.

Эх пропади ты тоска пропадом. Обхватил ее рукой, к себе притянул. Глаза пьяные мутные ждут ли чего от меня, губы влажные холодные кроме водки чувствуют ли что?

Потянулась ко мне; водки рюмку внутрь опрокинул и огнем полыхнув к губам мокрым бесчувственным приник . . . Веселись душа!
 

- 12 -

 
В табачном дыму качаясь, идет вокруг меня городская ресторанная пьянка. Из пьяного провала, где не помнил я уже ни зачем ни для чего, вынесло меня опять на ресторанную явь.

Недопитая бутылка стоит на столе, но куда то уже тянет меня и поднявшись, вокруг оглядевшись, через набитый людьми зал, пробираюсь я наружу. Неважно, что остались незаметив моего ухода пьяные мои приятели, неважно что остались сидящие за соседним столом молодые гулящие девки, неважно мне, что недавно только разогретые водкой, в упор их рассмотрев, поделили мы их между собой. Мне не важно куда идти - выплеснуло меня из забытья опустошенного и неприкаянного и понесло по ветру как сухой ломкий лист.
Но не совсем я еще пьян - проблесками сознания освещается вокруг меня окружающее указывая мне дорогу. Не все я забыл - помню я, что нужно мне забрать в раздевалке плащ и я шарю по карманам отыскивая круглый жетон номерка.

Каким то образом оказалась у меня в руках бутылка водки и я иду покачиваясь рядом с одной из девок из ресторана - я пытаюсь вспомнить что произошло.
"А! . . . Она подошла ко мне в раздевалке ресторана и мы идем теперь к ней. Бутылка для ее семейных, я должен принести бутылку и поставить ее кому придется, как полагается в этих местах".
Мне не нужна сейчас женщина, но я не хочу быть один. Я в чужом городе, вокруг нас холодная поздняя ночь, но не это, а одиночество опустевшей моей души тянет меня к ней, и каким то особым чутьем, не умом, а сердцем должно быть, я вдруг осознаю, что женщина эта также как и я бежит от холодной пустоты, в близости моей ища укрытия от гложущего одиночества.

Мы идем недолго, но холодный ветер слегка отрезвляет меня; я вдруг испытываю наплыв желания и остановившись у стены дома, расстегнув ей пальто и прижав ее к стенке, общупываю, обминаю все ее тело.

Она живет недалеко; двое пожилых мужчин и высохшая с почерневшим лицом женщина, пьют почти в темноте за столом, посередине комнаты.
Квартира вся - одна комната; в двух углах кровати, в третьем углу ширма. Кивком головы она показывает на ширму.
"Дай им бутылку", говорит она мне. Я подхожу к столу и ставлю бутылку. Меня не рассматривают, но я стою всматриваясь в их лица.
"Дочка" - неясно для кого кивает на ширму один из мужчин. Они быстро допивают из стаканов дешевое последнего сорта вино, и папаша открыв бутылку водки разливает всем на три пальца. Я чувствую опять потребность выпить и стою глядя на стаканы. Пожавшись, он наливает и мне. Мы выпиваем и постояв немного я прохожу за ширму.

Не раздеваясь, в полутемноте, я стою и смотрю как она снимает с себя платье и оставшись в комбинашке, не снимая ее - расстегнув, через нее снимает лифчик, как быстрым движением приподняв комбинашку спускает вместе вниз трусы и колготки и взбив подушку проскальзывает под одеяло.
Не снимая рубахи, расстегнув только и спустив слегка брюки, я ложусь к ней. Горячая, засасывающая теплота ее женского тела прорывается ко мне через качающуюся завесу беспамятства и забыв об окружающем, вмяв ее в скрипящие пружины кровати, овладеваю я ее вдруг таким желанным мне телом.

Она все еще обнимает меня, но я не хочу ее больше. Тоскливое одиночество заполняет меня. Я чувствую что я не могу больше здесь быть . . . Я должен выпить . . .

Поднявшись, не смотря на лежащую женщину, я одеваюсь и прохожу к столу. За столом все уже безразлично пьяны. Налив себе из бутылки, я выпиваю и не смотря ни на кого, не оглядываясь иду к двери.